Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

⁂

Она ворочалась с боку на бок, сон качался где-то рядом, но не приходил. Кровать оказалась широкой, но жесткой и пахла остро и непривычно. Наверное, если бы Талька была спокойна, то уснула бы сразу, не ерзая и не принюхиваясь, но спокойной она не была. Давно уже. Какое тут спокойствие, если вся прежняя жизнь улетела в пропасть? Денис сказал, что должна начаться новая, и он, конечно, прав. Но ведь не сразу она начнется, не на второй день. Пока будет безвременье. Мутное, темное, у которого ни вкуса, ни запаха, ни радости, ни боли. Зато в нем есть воспоминания. Про нее, Тальку, и про ее несчастную любовь.

Талька лежала и думала, что Залевский ей нравился всегда. Когда улыбался насмешливо-холодно и был совсем чужим. Когда смотрел на нее так, что на все остальное ей было наплевать. Когда прикасался к ней. Когда сердился. Когда прощал. Когда делал вид, что не замечает. Когда доводил до отчаяния. Когда появлялся внезапно в самый последний момент. Когда пытался произвести впечатление (тогда нравился особенно, потому что все было понятно, смешно и совсем не смешно!).

И только один раз у нее не повернулся бы язык сказать «нравится». Он стоял один и почти рядом. Стоял и смотрел не на нее и вообще ни на кого. А выражение у него было такое, что у Тальки промелькнули в голове чьи-то нелепые слова «с опрокинутым лицом». Или как раз не нелепые, а очень подходящие. Талька смотрела на него и понимала, что теперь уже она не сомневается, теперь все точно. Нужно только как-то выкарабкаться из этой истории. Без потерь.

А потом она научится говорить то слово, которое считает непроизносимым. Про себя научится. Потому что ему про это знать необязательно. Иначе она останется совсем беззащитной.

Не научилась – не успела. И видимо, тогда поняла все неправильно. Или правильно, но он любил ее слишком недолго. День или два. Говорят, что так тоже бывает. По-всякому бывает.

А беззащитной она и так стала. Вот сейчас.

Зря она сюда поехала. Сидела бы дома, смотрела телевизор. Или читала бы какую-нибудь любимую книжку. Тот же английский детектив в синем переплете. Мирно, уютно, и можно не думать вообще.

Или нет – хорошо, что Талька сюда поехала. Не смогла бы она читать и телевизор бы смотреть не стала. А вот рыдать в подушку – это да, это запрос-то. А здесь рыдать не хотелось. Да и стыдно было, если честно. Перед Денисом, который наверняка бы услышал. Звукоизоляция-то в доме как в картонной коробочке. Или это ей только кажется? Но почему тогда так шумит озеро? Оно ведь не под окном, оно много дальше.

⁂

Утром Талька узнала, что шумело не озеро, шумел дождь. Но в небе уже вовсю сияло солнце, и ни Антон, ни Денис не собирались зря пропускать этот день.

Антон уже куда-то ушел – то ли червей копать, то ли выливать ночную воду из лодки. А Денис возился на кухне. Ясное дело, хозяин.

Талька умылась, где сказали, привела себя в относительно приличный вид и заглянула на кухню. Денис пожарил яичницу. Только что пожарил, потому что конфорку уже при Тальке выключил. Вообще-то, она не ела такое с утра. Но что делать? Голодать?

Яичница пошла на редкость легко и приятно. И разговор получился ничего себе. Почти светский. Талька обмакнула в желток последний кусочек хлеба, пододвинула поближе кружку с чаем и продолжила:

– От меня мужчины сами не уходят!

Она понимала, что ее несет куда-то не туда, но остановиться уже не могла. То есть могла, но не хотела. Талька даже краем сознания ощутила, что, может быть, именно сейчас случается то, чего потом исправить будет нельзя, но так приятно и легко было чувствовать себя подхваченной этой совершенно новой волной. Она же ничего такого не делает, она только говорит. Слова – это же совсем не опасно. Наверное.

– М-м-м. У тебя было много мужчин? – деловито спросил Денис. Глаза вроде бы смеялись, а может, и не смеялись вовсе, а просто в них плескались незнакомые огоньки.

– Неважно, – отрезала она. – Было – не было. Никто еще сам не ушел.

– И не пришел! – прорычал Антон.

Талька чуть не разлила кружку. Он-то откуда так быстро тут появился? Неужели выкопал всех червей? Или они из-за ночного дождя ушли на недосягаемую глубину?

– Я пошутила же! – спряталась за кружку Талька. – Чего ты бесишься?

⁂

– Стой! – заорали они хором. – Стой!

Но разве Талька могла оставаться на месте, если удочка согнулась в три погибели, а леска натянулась струной?

Талька хрюкнула, вскочила и метнулась к борту, чтобы лучше видеть поплавок. А потом почему-то ноги толкнуло вверх, а голову, наоборот, рвануло вниз, и больше от Тальки ничего не зависело. Она только успела удивиться, что вода не холодит, а обжигает и еще что она очень вязкая и тяжелая и засасывает, как трясина, а вовсе не выталкивает на воздух, как было летом, когда Талька купалась в заливе.

Потом Талька связно думать уже не могла. Только всполохи мыслей касались сознания – и все. Перед глазами качалось что-то мутное и слегка просвечивающее, как толстое стекло, если бы только стекло могло быть повсюду – над, под, спереди и позади. А еще в носу, ушах и даже, кажется, в желудке. Внутри появилась боль, и безумно захотелось вытолкнуть ее – через нос, через рот, через что угодно, лишь бы подальше от себя.

Сбоку мелькнула громадная тень, расплылась кляксой, и больше Талька ее не видела. Но чья-то чужая сила вдруг потащила ее не вниз, как раньше, а вверх. Талька хотела помочь, но никак не могла сообразить чем. Поэтому она просто перестала шевелиться и полностью поддалась этой силе.

Глава семнадцатая. Алина. 2019 год. Междувстречье

– Иногда на человека вроде и не обижаешься, но все равно его хочется стукнуть. А иногда обижаешься страшно, но все равно хочется поцеловать, – важно сообщила Назарова. – Ты не замечала?

– Мне его не хочется стукнуть, – пролепетала я. – И я не обиделась. – Голос сорвался, во рту стало сухо и горько.

– Значит – поцеловать, – подытожила Назарова. – Ну пошли.

И мы пошли на электричку, потому что все уже закончилось: олимпиада по литературе, прогулка, больше похожая на пробежку, наш разговор с Тимом. И прощание. Я думала, что