Белая сорока. Ладожские тени - Екатерина Алексеевна Каретникова

должны были приплыть. Скалистый с одной стороны и поросший густым кустарником – с другой. Издалека было не слишком понятно, но вроде бы даже узкая полоска пляжа тянулась между водой и зеленью. Талька представила, как поставит на этом пляжике шезлонг, сядет и будет просто смотреть то на волны, то на небо. И может быть, наконец-то ей станет хорошо. Она не будет вспоминать про Залевского и думать про Дениса тоже не будет. И вообще ни про кого. Если только вспомнит какую-нибудь старую детскую песенку и начнет ее напевать. Все равно шум волн и ветра заглушит голос и никто ничего не услышит. Как хорошо! Как хорошо, когда можно придумать себе любое занятие, и никто не захочет тебе мешать. Ведь ни Антон, ни Денис же не захотят? Зачем им это?

Они – не Залевский, которому ни минуты не было покоя, если Талька смотрела не на него, думала не о нем, говорила не с ним. А уж если восхищалась чем-то или кем-то другим – вот был ужас. Или это Талька сама придумала, а на самом-то деле Залевскому было наплевать?

Глава пятнадцатая. Алина. 2019 год. Большое путешествие

Я знала, что не заблужусь. Пройду мимо вагонов и дальше – до конца перрона. И пусть сумка тащится за мной и подпрыгивает на каждой ямке в асфальте – это ее дело. Зато она – моя третья точка опоры. Иногда мне мало двух. Вот как сегодня.

Последний вагон остался позади, и мы с Назаровой почти побежали к вокзалу. Почти, потому что людей было много и все спешили, в одном темпе и ритме. Попробуй выбейся из толпы. Мы и не выбивалась. Двигались в потоке – и к лучшему. Можно было не думать о мелочах. Не спрашивать, куда идти. Не оглядываться и не искать.

Толпа спешила в город. Но мы пошли к табло. И я как ненормальная уставилась на него, высматривая электричку, на которой мог бы приехать Тим. И нашла, конечно. Одна прибывала через полчаса, вторая – через час десять.

– Ждем только первую электричку, – деловито заявила Назарова. – А то опоздаешь! Ничего, если там, а не здесь с ним встретишься, еще и лучше.

Я кивнула и подумала, что, значит, максимум через час увижу его и смогу сказать все. Что привыкла к нему так, будто мы живем не за четыреста километров друг от друга, а в соседних квартирах. Что просыпаюсь – и вспоминаю о нем. И когда засыпаю – думаю тоже. Что была уверена, когда он уехал, что время и расстояние все изменят. Они и изменили – только наоборот. Он стал мне ближе, в сто раз ближе.

Но чем меньше оставалось времени до первой электрички, тем яснее я понимала, что ничего не скажу. Просто язык не повернется. Это очень страшно – говорить самой о чем-то прямо. Пусть лучше он. Или уж никто, и пусть все останется как было. Только бы не нарушить, не разбить и не сломать. Что? А то, что есть, даже если ему и не подобрать названия.

⁂

– Если бы, – начала я, повернув сумку, чтобы точно пролезла между турникетами.

– Если бы ты не стала такой вот, не скажу кем, – перебила Назарова, – то здесь с тобой стоял бы он, а не я. Тебе трудно было позвонить? Или написать?

– Кому?

– Кому-кому? Герою всех времен и народов.

– Ну не всех, – покраснела я.

– Да ладно, – отмахнулась Назарова. – Как ни назови – все плохо.

– Все хорошо. И я бы позвонила или написала, если бы ему нравилась.

Назарова остановилась так резко, что моя сумка врезалась ей почти в спину.

– А…

– Да. И, кстати, если бы это было так, он бы позвонил сам.

Назарова вздохнула. То ли согласилась, то ли просто поняла, что спорить бессмысленно. Ей-то хорошо, она никогда не влюбляется. Потому что умная. И разбирается в людях. И может одной рукой поднять велосипед. И у нее есть Ярослав, который ей просто нравится, как она мне сказала уже тысячу раз. Он ей просто нравится, и у него на даче она чувствует себя как дома.

Если бы я могла поднять одной рукой велосипед, я бы тоже не влюблялась или, по крайней мере, не умирала весь вечер от муторного страха вместо того, чтобы просто взять мобильник и позвонить. Хотя зачем звонить, если он сам не позвонил? Чтобы всегда помнить: это нужно мне, а не ему? Но ведь если это не нужно ему, тогда и мне тоже не нужно.

– А у него есть твой телефон? – обернулась Назарова.

– Н-нет, – промычала я.

– Ну да. Телефона нет, но он все равно во всем виноват. Слушай, я бы на его месте когда-нибудь дала тебе по шее.

Почему-то я не разозлилась, а почувствовала, что готова поцеловать Назарову – вот хоть в нос.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Когда-нибудь ты поумнеешь. Лучше бы сегодня, чтобы нормально написать олимпиадную работу.

– Да плевать мне на эту работу, – призналась я.

– Да? А потом он пройдет в следующий тур, а ты нет. Тебе будет все равно?

– Честно? Мне будет не все равно только потому, что я не увижу его еще раз.

– Да неважно почему! Главное, ты должна сделать все, что от тебя зависит, чтобы пройти в тот тур. Понимаешь?

Я кивнула. Ай да Назарова! Ведь убедила же. Двумя фразами убедила. Ей надо идти в коучи. Например. И зарабатывать деньги на таких дурочках, как я. Подсказать, что ли? Или обидится?

– Сейчас я тебе все объясню, – сказала Назарова. – Во-первых, не ной. Во-вторых, болтай поменьше. А лучше совсем не болтай. В-третьих, будь веселой. В-четвертых, говори ему только приятное.

– Что приятное? – напряглась я.

– Ну что он умный, красивый, что у него лучше всех… Что там у него может быть лучше всех?

– Зад…

– Чего?

– Задачки по геометрии он лучше всех решает.

– А, ну вот. Значит, что лучше всех зад…

– Хватит, а? – перебила я. – Он же решит, что я идиотка.

– А чем это плохо? – усмехнулась Назарова. – Или ты хочешь, чтобы он решил, что ты умнее его?

– Я не умнее.

– Да я вижу.

⁂

В аудитории было прохладно и светло. Почти все столы оказались заняты, кроме двух последних у стены. Но меня вполне устраивал стол у стены. Если не нужно смотреть на доску, зачем садиться вперед?

Я села, подвинула стул, чтобы было удобно, и приготовилась ждать. Обычно ждать приходилось долго, все успевали соскучиться, развеселиться и снова соскучиться. Сейчас, судя по всему, наступил второй этап скуки. Никто не переговаривался, никто не хихикал. Даже друг на друга особо не смотрели. А чего там рассматривать-то, если