Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

«Кэйко Мацуя! — повторяю я. — Ей пять лет!»

По-прежнему никто не отвечает. Хиро плетется позади меня, и с каждой секундой надежды становится все меньше.

Я кричу — снова и снова, но все молчат.

Иду дальше — в парк. Зову ее, спрашиваю, останавливаюсь — жду: может, ответят. А еще жду, пока Хиро догонит меня.

Мой друг идет еле-еле, весь согнулся, шатается во все стороны, голова то падает, то поднимается рывком, глаза мутные и как будто ничего не видят вокруг.

— Подожди здесь, — шепчу ему. — Я поищу ее и вернусь к тебе.

Но он не хочет ждать.

— Это я должен, это моя сестра, — отвечает Хиро.

Я отвожу взгляд и рядом, на земле, замечаю пожилую женщину. Она часто моргает, смотрит на меня, открыв рот, как будто хочет что-то сказать, и пальцем правой руки указывает на место около себя. Я опускаюсь на колени.

— Детский сад, — выдыхает она.

Я киваю.

— Рубашки уже не белые. — Ее голос едва слышен, и я наклоняюсь поближе. — Мы привели детей. Одежда порвана. Страшно. Очень страшно. Воспитатель сказал — ждать под деревьями.

Она опускает голову на ветку. Там, под широким деревом, — люди, люди — темное море людей.

— Спасибо, — кланяюсь я. — Пусть вам поможет бог.

Я поднимаюсь и слышу: «Сегодня бог проиграл». Но мне некогда размышлять об этом: быстро, как только могу, я продираюсь сквозь деревья, а Хиро плетется позади.

«Кэйко! — кричу я с надеждой. — Кэйко Мацуя!»

Деревья мелькают — ряд за рядом — и вот я уже вижу детей в изодранных одеждах. Они смотрят на меня, словно птенцы в ожидании еды.

«Кэйко! — обращаюсь я ко всем сразу. — Кэйко Мацуя!»

Вдруг одна девочка поднимается и показывает на дерево, склонившее ветви к реке:

— Моя подруга, — произносит она.

Жизнь возвращается в Хиро.

Неведомая сила оживляет его: он поднимает голову, взгляд — устремлен вперед, ноги будто сами несут его через подлесок к дереву, под которым — она.

Я вижу, как он падает на колени перед крохотной девочкой, вижу, как тонкие ручки обвивают его шею, а головка утыкается в грудь.

Оборачиваюсь и смотрю на подружку Кэйко: она сидит одна, опустила голову, сложила руки.

Я кланяюсь ей и молча благодарю. Кэйко жива, и мы ее нашли.

Воздух все горячее и гуще.

Мои руки блестят от пота. Я плетусь к Хиро и Кэйко и, наконец дойдя до них, замечаю, что и на их коже сверкает пот.

— Кэйко, — радуюсь я.

Она улыбается в ответ. Мне становится так тепло — как никогда прежде ни от одной улыбки на свете.

— Она… совсем не обгорела, — медленно, с хрипом произносит Хиро.

— Ты где-то спряталась, Кэйко? — спрашиваю ее. — Ты была за стеной?

Но Кэйко не отвечает и то ли кивает, то ли нет.

Она снова улыбается, но никому из нас ничего не говорит, а только смотрит — то на меня, то на Хиро, и мне интересно, каким она сейчас меня видит. Перед ней совсем не тот парень, который отводит ее с братом в детский сад, оживляет игрушки десятками голосов или читает ей книжки, пока Хиро готовит ужин.

Я не вижу себя со стороны, но чувствую, что мои спина и лицо — все в ожогах и ранах, и для Кэйко я, должно быть, выгляжу как морское чудовище или мифическое существо. Что-то из ночных кошмаров.

— На город упала бомба, — говорю я ей. — Огненная вспышка. Из-за огня мы теперь такие. В ожогах. Но это по-прежнему мы, — улыбаюсь я.

Кэйко молча показывает на свою ногу.

— Больно? — спрашиваю я.

Она кивает.

Пока мы разговариваем, откуда-то появляются люди: хромают, шатаются, держатся за деревья, но идут.

— Получится… встать? — спрашивает Хиро.

Мы помогаем ей подняться, но правая нога болит так сильно, что Кэйко не может на нее опираться.

Люди все идут и идут мимо нас — к реке.

Ветер становится сильнее.

Треск и рев огня все ближе, все яснее.

— Надо пошевеливаться, — говорю я. — Уходим отсюда! Нужно найти больницу.

Людей — все больше и больше. Воздух наливается жаром. Оранжевые всполохи отражаются на коже, раскаленные угли падают на землю перед нами, попадают и на мою книгу, и я в ужасе стряхиваю их — не хватало еще, чтобы она сгорела. Хотя обложка и так уже вся обуглена, и корешок плавится, становясь липким.

— Нам нельзя здесь оставаться, — говорю. — Хиро, мы должны идти. Скорее. Посмотри!

Я показываю на верхушки деревьев:

— Огонь! Приближается!

Темные облака расцвечиваются желтым, оранжевым, красным. Густой черный дым поднимается в серое небо.

— Ветер… — шепчет Хиро. — Разносит пламя… Ичиро, все в огне…

Дым сгущается, становится едким и непроглядным… невыносимо жарко… пекло…

…чувствую, как стягивается кожа…

глаза жжет…

легкие горят…

Лучше уж умереть от взрыва бомбы. Но не так, не в огне.

Я смотрю на Хиро, на Кэйко.

Но ты выжил, — говорю себе, — и они тоже.

Надо идти дальше! Но как? Что мне делать?

Думай… думай…

Наконец, я решаюсь и хватаю Кэйко:

— Держи вот это. Крепко! — я сую ей в руки книгу. — Хиро, скорее, к реке! Перейдем на другую сторону. Там мы будем в безопасности. Там огонь не достанет нас.

Смерть гонится за нами по пятам, но пока так и не поймала. За спиной — пламя, на руках — Кэйко, и я бегу, бегу, потому что это наш единственный шанс выжить.

— На мост! — кричу я.

Хиро хромает, но все же идет. Я держу Кэйко на руках: она сжимает мою книгу в крошечных ладонях, ее раненая нога болтается, как неживая, и бьется об меня.

— Посмотри на ту сторону. Там все спокойно! Пламя не сможет туда прийти: река его остановит.

То и дело мы натыкаемся на людей — все бегут от огня, разносимого ветром. Я убираю угли с волос Кэйко, прижимаю ее голову к груди и иду, как будто ничто меня не остановит.

Хиро кое-как поспевает за мной: у него теперь есть смысл — сестра.

У него есть ради кого жить, дышать и бороться.

Мы втискиваемся на мост, шаг за шагом движемся вперед, туда, где пламя нас не достанет. Туда, где я найду для нас воду и еду. Где я наложу шину на ногу Кэйко, чтобы она могла ходить, где я уложу Хиро, укрою его одеялом и буду сидеть с ним, пока он отдыхает, буду смотреть, как его грудь поднимается и опускается,