«Спартак»: один за всех - Александр Витальевич Горбачев

В 2014 году у «Спартака» наконец появился свой стадион — в Тушино. Перед ним установлены памятники братьям Старостиным и Федору Черенкову; именем Черенкова также названа одна из трибун. Сейчас стадион называется «Лукойл Арена»: с 2022 года «Спартаком» владеет нефтяная компания «Лукойл».

Многие из игроков романцевского «Спартака» стали успешными тренерами. Станислав Черчесов выигрывал чемпионаты Польши и Венгрии, а в качестве главного тренера сборной России дошел с ней до ¼ финала чемпионата мира. Валерий Карпин превратил «Ростов» в претендента на чемпионство, а потом сменил Черчесова в сборной. Дмитрий Аленичев, Сергей Юран, Виктор Онопко и многие другие бывшие футболисты «Спартака» также теперь работают тренерами на разных уровнях.

Черчесов, Аленичев и Карпин успели потренировать и «Спартак», но ничего с ним не выиграли. После ухода Романцева «Спартак» сумел победить в чемпионате России только через полтора десятка лет — в 2017 году.

Олег Романцев остается самым титулованным тренером в истории российского футбола, а «Спартак» — самым титулованным и самым популярным клубом в стране.

Послесловие. Чрезвычайное игровое положение

Александр Горбачев

Когда я придумывал проект про «Спартак» девяностых, главный мой интерес был в том, чтобы посмотреть, как история команды встраивается в историю страны — и что мы можем нового узнать об эпохе, если посмотрим на нее через такую неочевидную линзу. Но тут сразу возникает такой вопрос: а каковы вообще отношения спорта с общественно-политическим контекстом? Можно вспомнить, как устроен наиболее привычный нам формат теленовостей: сначала — политика, экономика, потом какое-нибудь научное открытие, потом, отдельным блоком, спорт, а потом — прогноз погоды. Таким образом, место спорта оказывается где-то между культурой и натурой, между делами людей и делами стихии. Что по-своему логично, потому что, если вдуматься, именно за это мы спорт и любим: в нем, безусловно, действуют люди, но столь же на каком-то интуитивном уровне очевидно, что в нем имеют значение какие-то силы, людям неподвластные, — судьба, рок, удача, можно по-разному это называть.

В этом смысле спорт — он и внутри политики, и вне ее. И тут возникает еще один парадокс, очень современный: когда кто-то говорит, что «спорт вне политики», это в ста процентах случаев именно что политическое заявление. И вот вопрос: а насколько это вообще уникально российская история? Я имею в виду вот этот межеумочный статус спорта: чиновники, депутаты, публичные лица, сами спортсмены в один голос настаивают, что спорт — вне политики и тем самым как раз делают его пространством и инструментом политики. Ваня, вот ты близко знаком со спортивной жизнью Великобритании — там по-другому?

Иван Калашников

Мне кажется, тут важно, что мы с вами выросли в эпоху, когда политика в России, наверное, была важнее, чем все остальное. И события книги тоже происходят в эту эпоху. Это не значит, что все люди участвовали в политике, мыслили себя в ней, но совершенно точно масштаб политических изменений и потрясений, произошедших тогда, был гораздо более значительным, чем любые спортивные победы. Их тоже было много, но они на фоне остального смотрятся довольно обыденно.

В Европе таких потрясений не было, а спорт давно встроился в повседневную жизнь и в индустрию развлечений. И тут получается занятно. Например, в Англии спорт интересует нацию куда больше, чем в России, но при этом имеет куда меньшую политическую силу. Я помню, когда происходил Брекзит, мне было очень любопытно, будут ли британские политики, что называется, вепонизировать футбол. Как ни удивительно, этого фактически не произошло.

Сергей Бондаренко

Мне кажется, это старая советская интеллектуальная традиция: «давайте оградим футбол от политики». Политика — вещь очень грязная, и мы все это знаем, так что давайте попробуем сохранить какой-то островок, в котором этого не будет. Лучшие советские журналисты, писавшие о футболе, насколько я их понимаю, старались придерживаться этого внутреннего правила. Отчасти, конечно, это была та самая интеллектуальная игра с фигой в кармане. О политике мы не говорим, но говорим о футболе — и стараемся говорить, по возможности, сложно, свободно, не на языке соцреализма. В этом смысле «Спартак» действительно был командой для интеллигентов и интеллектуалов (если они вообще интересовались футболом). Но в итоге получалось, что футбол становился частью политики гораздо более инструментальным, брутальным образом. И занимались этим уже другие люди. В девяностых тоже было так.

Александр Горбачев

Если ты не хочешь быть субъектом, тебя сделают объектом. Это хорошо видно, кстати, по тому, что говорят наши герои. Когда речь заходит о политической агентности, одни и те же люди говорят: да какая разница, за кого голосовать, там «наверху» уже все решили — и рассказывают, как их просили поддерживать Ельцина, то есть буквально становиться политическими акторами. Но никакой своей агентности они не чувствуют.

И интересно, что это происходит именно со «Спартаком», история которого уж точно неотделима от политики. В первой половине нашей книги очень активную роль играет Николай Старостин, и неотъемлемая часть его идентичности и идентичности созданного им клуба — это идея спартаковской демократичности, нравственности, а также конкретный опыт репрессий, пережитый братьями Старостиными. Многие наши спикеры говорят о том, что в советское время боление за «Спартак» осознавалось как некое фрондерство. Но что конкретно это означало? Тут ведь тоже есть какой-то парадокс: ну вот команда, которую поддерживают советские профсоюзы, московская партийная организация, в чем ее фрондерство?

Сергей Бондаренко

Роберт Эдельман в своей книге «Московский „Спартак“. История народной команды в стране рабочих» называет это «другим способом быть советским». Ты должен каким-то образом внутренне выразить свою инаковость, и «Спартак» дает тебе способ это сделать. И важно, что он дает тебе это сделать именно внутри системы, оставаясь полностью ей лояльным. У «Спартака» было большое партийное влияние, Николай Старостин легко открывал двери начальственных кабинетов, был хорошо знаком с теми, кто в них сидел, и вел с ними дела.

В истории с его арестом (и вообще с делом братьев Старостиных) важна та же двойственность. Эта власть их посадила, но затем власть — то ли та же, то ли другая — их реабилитировала и вернула им «Спартак». Старостин — и жертва системы, и ее бенефициар. Всегда можно сказать, что система «исправила свои ошибки» и не наследует предыдущей. Двусмысленность сохраняется, это и интересно.

Иван Калашников

Важно, что он не только жертва, но еще и человек, который научился выживать в очень большом количестве