Шляпы - Клэр Хьюз

я буду говорить в главе, посвященной шляпам в индустрии развлечений. Котелок предпринимателя, однако, процветал в Европе и Америке точно так же, как и в Британии, лидирующей промышленной стране мира. Япония, открывшая свои рынки для Запада в 1860‐х годах, увидела, что вестернизироваться должны не только промышленность и коммерция, но и национальный образ. Японские дамы втискивались в корсеты, а мужчины, многие из которых находили сюртуки и брюки чересчур мудреной конструкцией, носили свои современные котелки с удобным кимоно.

В мюзикле Стивена Сондхайма «Тихоокеанские увертюры» (1976), действие которого происходит во время «открытия» Японии Западу в 1860‐х годах, молодой амбициозный японец выражает тревогу по поводу процесса вестернизации в песне под названием «Шляпа-котелок». В недоумении он размышляет о своем чрезмерно роскошном особняке, своей коллекции благородных вин, подставке для зонтиков и собственном образе в котелке, но приходит к выводу, что он должен «приспособиться к новым временам». Западная семантика котелка почти ничего для него не значила в Японии 1860‐х годов. Все это его озадачивало, но ношение шляпы, как считалось, помогало «приспосабливаться» ко временам открытости (ил. 4).

Котелки представляли тревожное зрелище, ведь они напоминали каски, и солдатские каски времен Первой мировой войны еще более усиливали этот код. Тем не менее, несмотря на конкуренцию со стороны таких фасонов, как хомбург и трилби, котелки остались в обиходе и после войны – это был самый нарядный фасон после цилиндра. Это был не просто предмет повседневного гардероба, он достиг символического статуса как воплощение британского образа жизни. Герой «Американской трагедии» (1925) Теодора Драйзера посчитал, что человек, у которого «котелок надвинут на глаза… это какой-нибудь английский герцог»[256]. Гудрун из романа Д. Г. Лоуренса «Влюбленные женщины» того же периода задает вопрос: «Кто вообще серьезно относится… к политической жизни Англии? ‹…› Национальные идеи волнуют обывателей не больше будущего котелка – национального мужского головного убора». У нее бурный роман с промышленником Джеральдом Кричем (без сомнения, носящим котелок), но также ее привлекает Лерке, немецкий скульптор, презирающий деньги, Джеральда и шляпы: «Не думайте о деньгах – они придут к вам сами. ‹…› Да и Джеральд вас субсидирует, если попросить. ‹…› Мне шляпа совсем не нужна – только для удобства»[257].

Ил. 5. Иллюстрация из книги «Ядовитый гриб». Юлиус Штрайхер. Берлин, 1938

Ил. 6. Дворцовая стража. 2014

Хотя Лерке озвучивает, казалось бы, прогрессивные взгляды, его презрение предсказывает демонизацию Веймарской республики немецкой интеллигенцией. Хотя котелок и вызывал в Германии тревожные ассоциации с британским меркантилизмом, его простой абрис и практичность соответствовали идеалам Баухауса. Однако в нестабильной обстановке времен заката Веймарской республики он стал символом капиталистической коррупции. В детском рассказе Эриха Кестнера «Эмиль и сыщики» (1929) злодей-предприниматель носит котелок – одновременно комичный и зловещий[258]. Совсем незначительные изменения могли полностью перевернуть такие образы, ведь евреи – неизменно изображаемые в шляпах-котелках, – стали доминировать в немецких секторах финансов и розничной торговли. Когда Веймарская республика затрещала по швам, антикапиталистские настроения слишком легко скатились до антисемитизма. В нацистской Германии котелок исчез; все, что ассоциировалось с этим фасоном и еврейскими предпринимателями, было втоптано в грязь. Чудовища в котелках на иллюстрациях к антисемитской детской книжке «Ядовитый гриб» были такими же страшными, как нечисть из сказок братьев Гримм (ил. 5).

Впоследствии котелок не получал более «мрачных» значений. Но характерно то, что, освободившись от финансовых коннотаций, шляпа стала «легкомысленной». Легкомыслие – это не то качество, которое можно приписать военным, но каждый год в мае отставные и действующие офицеры Дворцовой стражи в костюмах, котелках и с зонтиками шествуют через лондонский Гайд-парк в ходе Мемориального парада (ил. 6). В самом начале лета на фоне зеленой травы и листвы деревьев это событие наполнено живым весельем, которое во многом обязано массовости котелков – должно быть, зрители гадают, почему так много коммерсантов, молодых и пожилых, с улыбками маршируют в идеальном военном построении. Бывший офицер королевской Дворцовой стражи поясняет: «Офицеры не при исполнении служебных обязанностей в Лондоне должны были в любое время носить котелок и брать с собой свернутый зонтик. Это была глубоко уважаемая традиция. Однажды я ехал в Лондон на машине с открытым верхом. Добравшись до Южного Кенсингтона, я снял трилби и заменил ее на котелок. „Лондонский комплект“ по-прежнему носят во время мемориальных парадов»[259].

«Лондонский комплект» в этом случае одновременно является и не является униформой: его носят вне службы, но он обязателен. Мужчины в котелках в данном случае и не на войне, и не занимаются коммерцией. Все прежние значения котелка, как писал Кундера, «отзывались вместе с новым значением». Военные торжественно маршируют в память о тех, кто (в касках) погибал ради того, чтобы сохранить течение нормальной жизни (в котелках) – «мрачная» ассоциация. Но безупречно срежиссированное зрелище: сотни мужчин, идущих строем в котелках-касках с зонтиком-ружьем наперевес, – вместе с тем беззаботно и занимательно. Эти аспекты сосуществуют непротиворечиво, не обесценивая друг друга; значения текут через котелки, как «вода по речному руслу».

Сцена и киноэкран

Котелок начал играть свою роль в индустрии развлечений в первые годы американского кинематографа. Ключевой элемент сценического костюма Чарли Чаплина, он также опасно балансировал на головах «Парней», комического дуэта Стэна Лорела и Оливера Харди (ил. 7). Шляпа Чаплина представляет неукротимый характер его «затюканного» героя: сколько бы ее ни сбивали, она неизменно возвращается на место. Лорел и Харди отчаянно вцепляются в свои шляпы и все же часто теряют эти символы респектабельности. В котелках они перетаскивают пианино и красят дома – из рук вон плохо. Их достоинство легковесно, их амбиции безнадежны, но, по мнению героев, котелки придают им убедительности. В конце фильма «Шляпы прочь», их первой совместной работы в кино, они сидят в куче шляп, извлекая из нее сплющенные котелки. Почти столетие спустя в детективном романе расстроенный инспектор сыскной полиции «сделал тот характерный жест Стэна Лорела, когда тот ударяет себя шляпой в грудь в забавном, преувеличенно трагичном порыве»[260].

Ил. 7. Лорел и Харди. Ок. 1940

Семантика котелка теперь стала настолько подвижной, что, хотя его можно узнать и в сплющенном виде, он больше не может обладать лишь одним значением. На Лореле и Харди он может представлять американское стремление к успеху. В Великобритании в это же самое время котелок упал в социальном отношении, став атрибутом Джорджа Формби, выходца из рабочего класса с севера страны, выступавшего