Не погаснет души огонь!. Рассказы, пьеса, стихотворения - Николай Юрьевич Свистунов

Пётр Петрович одёрнул оконную занавеску. Сквозь чистое прозрачное двойное стекло он увидел снежную целину, а чуть вдали, внизу за оврагом, небольшие покосившиеся деревенские домишки. Как по заказу перестал идти снег. Утихла пурга, небо посветлело и выглянуло тусклое зимнее солнышко. В его лучах соседняя деревня выглядела удручающе. Деревня староверов стояла на высоте, красуясь крепкими домами и высокими заборами. А колхозные дома стояли в низине. Разделенные глубоким оврагом они составляли два мира. Сверху строения колхоза были как на ладошке. Вот самое большое строение. Наверное, бывшее правление. Напротив него такого же типа дом с высоким козырьком. Клуб. Деревянные постройки износились и постарели. С северной стороны стены подпирались жердями. Покрытые досками крыши давно прохудились и требовали срочного ремонта. Дома жителей деревни выглядели под стать правлению и клубу. Почерневшие от ветра и дождя, давно не крашенные, маленькие, неказистые, с дырявыми крышами и изломанными заборами палисадников. От дома к дому вела лишь узенькая тропка. Дороги не было вовсе. За разухабистым пиликанием гармошки Пётр Петрович вдруг услышал заливистый женский смех. Приглядевшись, он увидел группу женщин, весело шагающую по направлению к окраине деревни. Одетые в овечьи полушубки, с шалями на голове, они шли, весело переговариваясь между собой. Таёжная тишина несла звонкие женские голоса вдоль деревни, по сугробам и оголённым веткам немногочисленных деревьев, и на фоне разрухи это казалось неуместным. Весёлый женский смех. С чего веселье? Каждая женщина тянула за собой на веревке оцинкованное корыто для стирки белья. Корыта сталкивались между собой, издавая при этом странные металлические звуки.

– Что это у них? – не выдержал Пётр Петрович Самсонов и указал Титычу на стайку веселящихся женщин.

Титыч засмеялся.

– Так это бабы за мужьями идут. Я же вам говорил, вон на краю деревни, дом стоит. Крыша серая и лохматая. В доме том мужик помер. Миронычем кличут. Раньше хороший плотник был. Мы с ним в тайге несколько раз на делянке встречались. Хороший был мужик. Работящий. Спился да помер. Неделю назад Бог прибрал бедолагу. Первый снег накрыл дорогу на кладбище. Лошаденка в деревне была до сих пор одна. Подохла от бескормицы ещё в августе. На погост увести Мироныча некому и не на чём. До кладбища далеко, километра полтора. Вот мужики и пьют каждый день, поминают покойного. Родственникам, говорят, телеграмму отбили. Ждут, когда кто-нибудь приедет и похоронит мужика. Положили покойника в сенях, чтобы не портился, стало быть, на мороз, а сами поминают. Мужики, как напьются вусмерть, так гармошку на улицу выносят и орут дурными голосами. Это знак для жен. Бабы берут корыта для стирки и идут в дом к покойнику. Каждая грузит своего мужика в корыто и веселенько тащит его до дома. Удобно и не тяжело.

Сначала одна бабенка приспособилась своего муженька таким образом домой отвозить. Бабам понравилось. Как, вроде, санки с ребенком тащат. Теперь всякий раз и везут по снегу. Мужики напьются, бабы их грузят в корыта и с песнями бегом домой. Спать. Утром мужики своим ходом доходят до покойника, и поминки начинаются сызнова. Так каждый день. Неделю гуляют. Покойник на морозе, что ему будет!

– Да как же так! Неделю покойник лежит в сенях, а его и не собираются хоронить! – возмутился Пётр Петрович Самсонов. – Не по-людски это!

– Дык, безбожники! Им что? Выпить да похмелиться. До остального дела нет.

Титыч отвернулся от окна и принялся доедать горячую картошку с мясом. Санька жалостливо посмотрел в сторону окна и тихо сказал:

– Может, смотаться на «уазике», похоронить?

– Не получится, Санька! – уверенно ответил ему Титыч. – До погоста далеко. Дорогу давно не чистили. Гроб с покойником в «уазик» не влезет. Завсегда в Нижней Пустомойке хоронили на лошадях. Не пройдет твой вездеход. Хоть на двух мостах, хоть на пяти!

– А давай попробуем! – завёлся Санька, услышав из уст Титыча прямое оскорбление его машине, не раз опровергающей сомнения в своей проходимости.

– Да-а, нехорошо это, – подвел итог разговору Пётр Петрович Самсонов. – Думаю, Титыч, не по-божески это. Покойник не виноват, что вокруг него остались уроды.

Предать земле умершего – наш прямой долг. Давай, Титыч, так. У тебя хозяйство справное. Возьмём твою лошадь и прокатимся до Нижней Пустомойки. Лучше утром. Пока мужики не опохмелились до поросячьего визга. Да и схороним мужика. Нехорошо покойника неделю в сенях держать. А если родственники не приедут?

– До весны оставят, – грустно сказал Титыч. – Ещё неделю такой пурги, и заметёт погост так, что и не найдёшь под снегом.

– Тем более, – решительным тоном руководящего работника сказал Пётр Петрович Самсонов. – Завтра с утра и поедем. Какая уж тут охота. При покойнике?

– Мартемьяна возьмем, – после некоторого раздумья выдавил из себя Титыч, явно недовольный инициативой Петра Петровича Самсонова.

– Пошто?

– Уставщик отпоёт представившегося раба Божьего. Народ за оврагом, хотя в основном неверующий и сильно пьющий, однако крещёный. Если ехать в деревню к покойнику, так хотя бы похоронить по-христиански. Отпоём, как положено. На том свете разберётся Господь!

– Хорошо, – согласился повеселевший Пётр Петрович Самсонов. Идея ему понравилась. «Дело доброе сделать – это по-человечески. Сколько можно покойнику по сеням валяться? Похоронят ли сельчане своего собутыльника, неизвестно», – подумал он, и, видя недовольное лицо Титыча, добавил вслух:

– Что мы, нелюди, что ли, Титыч? Богоугодное дело сделаем, по-любому!

Наутро Титыч запряг свою лошадь в шикарные деревянные сани и позвал Петра Петровича Самсонова. Тот вышел во двор и удивленно хмыкнул. Деревянные сани были расписаны невиданными птицами и цветами. Неизвестный художник постарался на славу. Сани блестели и переливались цветами радуги. «Произведение искусства», – подумал Пётр Петрович Самсонов и с удовольствием залез в сани. Титыч тронул вожжи, и лошадь послушно пошла медленным шагом. Санька выскочил во двор, прежде чем сани выехали со двора. Титыч увидел водителя и замахал кнутом

– Нечего тебе делать в Пустомойке, Санёк, – крикнул он. – Займись лучше снаряжением. Да ружья почисть. Мы скоро.

Титыч громко чмокнул, и лошадь резво побежала по улице.

Пурга не унималась. Снежные заряды то накрывали безмолвную стену оголенного леса, то успокаивались на короткое время, будто для передыху. Ветер недолго гудел без снега в верхушках сосен. Невидимая рука бросала с неба очередную холодную массу снега, и пурга, словно наверстывая упущенное, злобно выла над санями. Ехали долго. Лошадь справлялась с дорогой, а ехать в санях было одно удовольствие. Однако, пока заехали за Мартемьяном, пока уговорили его поехать в деревню к нехристям, времени прошло прилично. Наконец, сделав крюк в объезд оврага, сани вылетели на опушку перед деревней.

То, что