Не погаснет души огонь!. Рассказы, пьеса, стихотворения - Николай Юрьевич Свистунов

напоят. Смотря какой проверяющий! Это для ментов, а зеку в этом случае всё одно. Какой бы проверяющий на зону ни приезжал, ему по барабану. К дополнительным неудобствам на зоне всегда готовы.

После первой смены, когда суета на зоне утихла, Пермяков Вовка снялся с промзоны и уговорил дежурного пустить его «на больничку», проведать старинного закадычного друга Ваньку Шалаева. Дежурный для вида покочевряжился, но пропустил. Старик к старику в гости идет.

Пусть топает. Пермяков Вовка знал, что уговорит мусора. Он ещё с утра приготовил другу подарки. Положил в пакет пачку крупнолистового чая, блок сигарет «Балканская звезда» в жёсткой упаковке и шоколадку «Альпен Голд».

– Обрадуется товарищ! – думал про себя Пермяков Вовка, шагая по узкой локалке в больничку. – Обязательно обрадуется! И не столько подаркам, сколько вниманию. Не забыл его старый друг. Пришел в больничку, подарков принес. Об этом посещении Ванька Шалаев полгода будет рассказывать соседям по палате. Жизнь в колонии однообразна. Новостей почти нет, а это новость! Если, конечно, Ваньку Шалаева не выпишут раньше.

В больничку пустили быстро. Видимо, контролёру на дверях больнички дежурный по лагерю по рации звякнул. Пермяков Вовка быстро прошёл сквозь железные решётки дверей и повернул налево. Сам несколько раз бывал в этом месте, так что дорогу знал наизусть. В коридоре спросил у первого попавшегося зека, где найти Ваньку Шалаева, и ему показали пальцем – третья палата. Пермяков Вовка вошёл и сразу увидел своего друга. В больничной палате стояло шесть кроватей. Возле каждой кровати – серая тумбочка времен царя Гороха. Больше из мебели в палате ничего не было. Пустое окно с жиденькими, грязноватого цвета занавесками не в счёт.

Пермяков Вовка как глянул на друга, так и опустил глаза. Побоялся, что увидит в них Вовка Шалаев страх и ужас от того, что увидел его друг. Неделя, по времени срок не большой, но Вовку Шалаева она изменила до неузнаваемости. Лицо посинело. Под глазами появились огромные черные мешки. Глаза потухли и сузились, как у китайца. Скулы выперли вперед. Про таких говорят: «Осталась на нём кожа да кости». Нескольких секунд, пока Пермяков Вовка шёл до кровати, хватило ему взять себя в руки и улыбнуться. В мутно-серых глазах Ваньки Шалаева на секунду мелькнул маленький огонек радости, но тут же потух.

– Здорово, братан! – вполголоса сказал Пермяков Вовка и сел на краешек кровати.

– Здорово, Вова! – ответил тихо его друг и даже не поднял головы с подушки.

Пермякову Вовке показалось, что голос у Ваньки Шалаева сильно изменился. Практически до неузнаваемости.

– Всего-то неделя прошла, а что болезнь с человеком делает, – подумал Пермяков Вовка, но вслух ничего такого говорить не стал.

– Что, Вова? Плохо выгляжу, – прошептал Ванька Шалаев, – скрутило меня, брат. Помираю!

Хотелось Пермякову Вовке возразить своему старому другу. Соврать, сказать, что выглядит он орлом степным; что проживет сто лет; что они вдвоём много кого пропустили в своей очереди на тот свет и сейчас не спешат; что все будет хорошо. Но ком встал в горле старика, и он только откашлял сигаретную мокроту и промычал своему другу в ответ что-то нечленораздельное.

В палату с белым подносом в руках вошла молоденькая медсестра. Она подошла к кровати Ваньки Шалаева, прогнала Пермякова Вовку с железного краешка. Безо всяких церемоний закатала у его друга рукав рубахи, взяла шприц и вколола синеватую жидкость ему в предплечье. Ванька Шалаев поморщился от боли, но ничего не сказал. Медсестра так же быстро снялась с места и исчезла в дверях.

– Вот дает сестричка, – только и нашёл, что сказать Пермяков Вовка от удивления.

Укол подействовал. Не прошло и пяти минут, как Ванька Шалаев оживился. Глазки у него заблестели, и он даже сел на кровати.

Вовка Пермяков выложил подарки из пакета на тумбочку и ласково посмотрел на своего друга.

– Ну, как ты, старина? – спросил он и приготовился слушать. В их дружбе всегда было так. Ванька Шалаев говорил, а Пермяков Вовка поддакивал.

– Плохо, брат. Рак головного мозга у меня!

Минут пять сидели молча. Каждый обдумывал ситуацию по-своему.

– Да-а! – наконец выдавил из себя Вовка Пермяков.

– Да-а! – ответил ему Ванька Шалаев.

Опять помолчали.

– Просьба у меня к тебе есть, – начал говорить Ванька Шалаев.

Он наклонился к уху своего друга и зашептал:

– Верёвку принеси мне.

– Зачем тебе верёвка? – удивился просьбе Вовка Пермяков.

– Повеситься хочу, брат!

– Ну, ты, блин, даешь! – Ещё больше удивился Вовка Пермяков.

– Нет сил терпеть, Вова! Врач сказал, промучаюсь полгода и умру. Шансов нет. С таким диагнозом живут мало, умирают быстро. Причём, в страшных мучениях. Я сначала не поверил, а потом как прихватило! Сдавило раскалённым обручем голову и как надавит, собака серая. Всю ночь крутился и орал, как бешеный. Мать вспомнил. Она говорила перед смертью, что боится плохо умереть. Я ещё удивился такому. Спрашиваю: «Мама, что такое «плохо умереть», разве «умереть хорошо» бывает?» Она мне отвечает: «Бывает, сынок, бывает». Дожил до чёрного дня. Понял, почему мать лёгкой смерти просила. Каждый день головные боли сжимают мою голову со страшной силой. Нет мочи терпеть. Я подумал, а чего ждать? Чем так мучиться, лучше сразу головой в петлю нырнуть… и привет горячий. А вот как бывает. Знаю наперёд, что ответишь мне, брат мой! По христианскому закону самоубийц в церкви не отпевают, и они, эти грешники, сразу попадают в ад. Да что с того-то? Ну, в ад! В рай, с моими грехами, так и так не попасть! Мученья мои закончатся! Страх как надоело. Жду ночь и от страха весь мокрый. Кричу сильно. Народ сбегается, утешает. Плохо я помираю…. С другой стороны, как жил, так и помру. Принеси мне верёвку, повешусь я в туалете. Крюк для петли присмотрел. Как загудит голова, пойду и повешусь.

Много народа перед смертью видел на своем веку Вовка Пермяков. Главная примета покойника – это лицо. Землистого цвета. Пятнами. Человек ещё не умер, а его уже нет. Ходит тень по земле, ждёт своего часа. Своей секундочки. Ещё глаза. Такие же землистые, серые. До той поры, как позовёт смерть на то свет, глаза могут быть разного цвета. Хоть голубые, хоть карие, а перед смертью, нет, меняются. От этого и весь вид лица. Вовка Пермяков посмотрел на своего друга и печати смерти на его лице не увидал. Да, бледное, высохшее, но не предсмертное лицо. Ванька Шалаев начал задыхаться и краснеть. Он повалился на кровать и вытянул ноги. Глаза умоляюще смотрели на Вовку Пермякова.

– Вова! Прошу тебя ради Христа! Хотя