Звезда за облаками - Artyr Gor

Со Ын и ее менеджер Мин А сидели на крытой деревянной веранде (мару), плотно закутавшись в пледы и выставив перед собой две пиалы с дымящимся чаем из сушёных мандариновых корок и мёда. В пронзительном морозе февраля воздух на веранде был настолько чистым и прозрачным, что казалось, будто до иссиня-чёрного неба, усыпанного крупными зимними звёздами, можно дотянуться рукой.

Мин А долго молчала, обхватив чашку обеими руками и наблюдая за тем, как белый пар от горячего напитка быстро тает в ночном воздухе. Её лицо, обычно оживлённое и весёлое, сейчас выглядело задумчивым и непривычно серьёзным.

— Знаешь, Со Ын-а… — тихо, почти шёпотом проговорила Мин А, смотря на далёкий, едва мерцающий в темноте огонёк маяка на мысе. — Когда Хан Хе Рён полгода назад впервые привела тебя в наш офис и сказала: «Вот эта девчонка станет нашей главной звездой» — я, если честно, отнеслась к этому с большим скепсисом. Ты казалась такой маленькой, но при этом смотрела на всех нас такими холодными, взрослыми и абсолютно непроницаемыми глазами, что мне становилось не по себе. В твоём взгляде не было детского страха, но не было и юношеского восторга.

Со Ын едва заметно улыбнулась, не отводя взгляда от тёмного силуэта мастерской дедушки, где в полумраке угадывались контуры будущих музыкальных инструментов:

— И что ты тогда обо мне думала, Мин А-унни?

— Я думала, что ты просто чертовски амбициозная, жёсткая и расчётливая девчонка из провинции, — искренне призналась Мин А, повернув к ней лицо. — Девушка, которая готова пройти по головам, вытерпеть любую грязь, лицемерие и продать душу ради денег, красных дорожек и сеульской славы. В Каннаме таких пруд пруди. Они мило улыбаются режиссерам и продюсерам на кастингах, а за кулисами готовы съесть друг друга живьём ради лишней секунды на экране или выгодного контракта. Я думала, что ты из тех, кто быстро забывает, откуда родом, стоит лишь получить первую большую премию.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю на тебя здесь, на Чеджу… — Мин А качала головой, и в её голосе звучало глубокое, нескрываемое уважение. — Смотрю, как ты обнимаешь дедушку, как отдала огромные деньги, чтобы купить им с бабушкой лучшие лекарства, одежду и еду, как ты смотрела на своих подруг из гитарного клуба… Ты привезла им полчемодана вещей не для того, чтобы похвастаться столичностью или утереть кому-то нос. Ты хотела их согреть. Ты не испортилась, Со Ын. В этом гнилом, лицемерном мире шоу-бизнеса, где люди за роль второго плана или рекламный контракт предают друзей и забывают родителей, ты осталась настоящей. Живой. И это самое удивительное и страшное одновременно.

— Настоящей… — негромко, с лёгкой ироничной теплотой прозвучал внутри мысленный голос Артёма. — Какая ирония, правда? Если бы эта добрая девушка Мин А только знала, сколько лет жесткого жизненного опыта в музыкальной среде, военных трюков и прожжённого прагматизма сидит внутри тебя и помогает выдерживать этот сеульский ад. Но она права в главном, девчонка. Ты не превратилась в сухую, пластиковую куклу для съёмок. Ты держишься за этот остров и за этих людей, как за последний якорь в океане.

«Потому что если я потеряю их, Артём, то весь этот блеск SBS, все аплодисменты, красные дорожки и контракты Хан Хе Рён не будут стоить абсолютно ничего. Но возвращаться сюда я уже не хочу, я влюбилась в свою новую жизнь. Мне там уютно», — с глубокой, осознанной убежденностью ответила мысленно Со Ын.

Мин А сделала небольшой глоток чая и вздохнула, сделавшись снова собранной и профессиональной:

— Завтра будет тяжёлый день, Со Ын. Завтра не просто сам праздничный Солалль и утренняя поминальная церемония чаре. Завтра твой биологический отец и его… эта женщина с сыном наверняка пронюхают через деревенские сплетни, что ты приехала в Тэпён. Остров маленький, новости тут летают быстрее ветра.

— Пусть приходят, — тон Со Ын мгновенно изменился. Исчезла мягкость, исчезла детская теплота. Голос стал сухим, стальным и прохладным, как лёд у подножия горы Халласан.

— Я больше не та беззащитная, забитая девочка, которую они могли выгнать на мороз, отобрать последние копейки или заставить дрожать от одного громкого крика. Если они посмеют испортить дедушке и бабушке праздник своими грязными требованиями — они очень сильно пожалеют, что вообще появились на свет.

— Помни, я с тобой, — твёрдо сказала Мин А, погладив её по плечу. — У меня в портфеле лежит полный комплект документов из юридического отдела нашего агентства, решение опекунского совета, расписки о расторжении опёки и выписки о твоих официальных доходах. Мы их с потрохами сожрем, если они хоть пальцем попробуют на тебя надавить.

— Вот именно, — хмыкнул Артём. — У нас есть юридический щит Сеула и мой опыт взаимодействия с подобным мусором. Завтра устроим им образцово-показательный разгром, если посмеют открыть рот.

Со Ын посмотрела на свои тонкие пальцы, ногти поблёскивающие в лунном свете.

Завтрашнее утро должно было поставить жирную, окончательную точку в одной из самых тёмных и болезненных страниц ее прошлого.

Утро 12 февраля 2002 года — первый день Лунного Нового года — начался в деревне Тэпён не с праздничного ликования, а с тяжёлого, давящего предчувствия. Насмерть замёрзшая земля Чеджу, скованная ночным заморозком, звенела под ногами как стекло. Над морем висел белёсый, колючий туман, пропитанный ледяной взвесью и запахом гниющих на базальтовых валунах водорослей. Февральский ветер, утихший было к полуночи, снова набрал силу, с глухим воем трепая почерневшие соломенные навесы и швыряя в деревянные стены дома Кан Чхоль Мина сухую, мелкую крупу.

Внутри дома витал святой, древний дух праздника Соллаль. На полированном деревянном столе, выдвинутом на середину главной комнаты, аккуратно расставили ритуальные блюда для обряда чаре — поклонения предкам. В центре парил наваристый суп с рисовыми клёцками (ттокгук), аккуратными ломтиками выложенный сушёный минтай, запечённая морская рыба, сладкие яблоки, ярко-оранжевые чеджуйские мандарины и традиционные рисовые печенья якква, покрытые блестящей медовой глазурью.

Бабушка, облачённая в свой новый шёлковый ханбок — роскошный подарок Со Ын из Сеула, — выглядела невероятно величественно и одновременно трогательно. Поправляя длинную, идеальную складку на юбке, она тихонько вытирала кончиком рукава слезу, смотрела на внучку и безмолвно молилась предкам. Дедушка Кан Чхоль Мин, надев строгий тёмный пиджак поверх праздничной рубашки, совершил ритуальные возлияния, согнувшись в глубоком, почтенном поклоне перед поминальными дощечками. Наодной из них было имя мамы девочки.

Со Ын опустилась на колени, касаясь лбом прохладного деревянного пола в поклоне себэ.

— Живите долго, дедушка, бабушка, — тихо, но со звенящей душевной глубиной произнесла она. — Будьте