Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Несутся на велосипеде,

Чтобы птицу дерзкую поймать

И за обиду наказать.

Еще б немножко и поймали,

Когда б с обрыва не упали,

Скатились кучей по обрыву,

Лишь в речке напугали рыбу.

Александр Житенев

«ВЕРПОВАНИЯ» ХВОСТЕНКО – ВОЛОХОНСКОГО И СТРАТЕГИЯ ПОЭТИЧЕСКОГО ШУТОВСТВА708

В современной литературной ситуации, когда «все, что нам говорит почти любое „я“, кажется незаконно добытыми сведениями»709, поэт стремится извлечь максимум из навязанной ему роли «деревенского дурачка или городского сумасшедшего»710. Так возникает конфликт с собственной идентичностью, одним из наиболее разработанных вариантов разрешения которого оказывается стратегия неприятия навязываемой идентичности. С философской точки зрения это стратегия ускользания: «Я-сознание ощущает где-то вблизи невидимого преследователя», ему необходимо «бежать, менять дом, имя, язык»711; с точки зрения эстетической это стратегия шутовства, при которой, «попав в зону беспрестанного ликования, художник вынужден работать на опрощение, а затем и на профанацию своего высказывания»712.

С позиций «шутовства» всякая художественная манифестация подвержена осмеянию в той мере, в какой она определенна, «конечна». Изменить ситуацию можно, сделав амбивалентной идентификацию автора и героя. В этой связи на первый план выступает калейдоскопическая смена «имиджей». В поэзии торжествует «сновиденческая» каузальность, в соответствии с которой стихи прочитываются через «образ» создателя713. «Неуловимость» автора, вовлеченного в стратегию «ускользания», приводит к стремлению манипулировать впечатлением, когда место высказывания заменяет имитация: «Это не просто – искусство лганья, – поясняет В. Мамышев, – а фактическое обоснование лжи», «инсинуационизм»714. Уход творца из сферы «присутствия», усиливая ощущение «пустотности» дискурса, актуализирует поэтику «балагурства», при котором «показное шутовство художника подменяет самодостаточное, вдумчивое суждение ярким зрелищем», а «художественный объект приравнивается к аттракциону»715.

«Шутовство» как тип самоидентификации имеет множество вариантов воплощения. Наиболее яркая реализация этой стратегии – соотносимая с традицией ленинградского «театра повседневности»716 практика А. Волохонского и А. Хвостенко, в которой «ирония, переходящая в мистификацию» и «эстетический абсурд»717 сделали возможным построение поэтики «самовитого образа»718. Ее важнейшей характеристикой стали «верпования» – поэтические, сродни камланию, импровизации игрового характера в сочетании с «юродивыми» эстетическим жестами.

В основе лирики А. Волохонского – переживание затерянности в безвременье, опустошенности всех культурных архетипов: «Все в этом крае с рыбой схоже / Страна глядит из-под глубин / Как рыбы мрамор белой кожей / Из-под разбитых коломбин» (1/81)719. «Космическая» законосообразность мира утрачена; все существует на грани развоплощения: «Ужасна месть слепой природы / Какой-то осьминогий спрут / Уже разводит огороды / Там где сверкал зубов редут» (1/88). Созидание возможно только через разрушение, возрождение – через смерть: «Сменяют дни рассвет рассветом / И что ни день – другие щи / Сгорела птичка, больше нету / Теперь ищи ее свищи» (1/90). Художник подчиняется общему закону, а это значит, что за ним закреплена роль жертвы: «Искусство мех содрало со слуги. / Слуга без меха. Ни на что не годен / Искусству мех <…> / К костям груди брада смешная липнет / Не разомкнуть и не разъять уста» (1/81).

Мир видится абсурдным, лишенным узнаваемых форм: «Медведь наполненный вареньем / Или набитый трутом филин / Коровы с дверью на спине – / Все чудно здесь, все странно мне» (1/67). «Приблизительность» и абсурдность окрашивает и миропознание: «Меж лебедей мне мил лишь тот удод, / Кто ворона вороной назовет / Кто этот миг блаженно проворонит / Кто весь падет, но части не уронит» (1/164). Проникновение в законы судьбы – самообман, создаваемый игровой комбинаторикой карт: «Я Фениксу в глаза все очи проглядел / – В яйцо его судьба вселилась голубое / Четырежды тринадцать окон в сей удел / Лицо мое лицо глядит из них в любое» (1/235). Желание и невозможность увериться в собственном существовании – один из характернейших мотивов Волохонского: «Бес небытия – в каждом событии: / То внутри никто, то вокруг никого // А кто сомневается в собственном бытии – / Ищи чтобы кто уверил его» (1/361). Возможность самоосуществления в бессмысленном мире сведена к заполнению времени, лишенного какой бы то ни было телеологии: «Так жди и не надейся переждать / Плыви плыви пока умеешь плавать / хотя конечно жать не пережать / Живей лепить лупить и лапать в лапоть» (2/343). Формула веры также несет черты парадоксальности, рассогласованности посылок и вывода: «Дыра в кармане, запах ковыля / Галоп кометы, солнца ковылянье – / Все это знак, что взрывом пузыря / Не кончится мирское пузырянье» (1/43).

Убежденность в том, что «личность – это ее слово»720, в обрисованном контексте закономерно окрашивается нотами скептицизма. Неверие в силу слова определяет пародийное переосмысление традиции стихотворных «памятников»: «В пространстве слов отыскивает доски / Мой вечный гроб, мой памятник, мой храм / И лишь из них – отнюдь не из известки / Я мощный дом навек себе создам» (1, 52). Эта же логика определяет сознательное самоустранение из литературного контекста, отчуждение от всякой художественной миссии: «Оттого мне брезгливо и тронуть провисшее вымя / У старателей истин, к дракону червивой змеей / Пресмыкаемых ввысь, чтоб усвоить рептилии имя, / Спрятав поротый зад под павлиньим нарядом у ей» (1, 507).

«Басни» Волохонского – Хвостенко закономерным образом отрицают не только прямолинейную дидактику, но самую возможность открыто выраженной авторской оценки. Басенные персонажи в их интерпретации откровенно пародийны, а фабула – нарочито невнятна: «Как будто б ехал ближний Белорус… / подъехал под Москву в России сделать Вятку. // Берег Рабочий свой хрустальный гусь, / А приберег к весне лишь яйца всмятку» («Рабочий и Белорус»)721. Отсутствие связи между сюжетной и формульной частями басни, наряду с подчеркнутой сниженностью материала и языка, приближает ее к скабрезному анекдоту: «У Пробляди бюстгальтер кто-то спер. / А дело было в многолюдном пляже. / Она же – не заметила пропажи. // Кто на язык остер – тот скор на кражи» («Проблядь»). Последовательное разрушение жанровой формы определяет возможность, как в басне «Курва», замены текста – «эквивалентом текста», высказывания – симулякром: «Эта басня всем известна, а потому ни самый текст ее, ни мораль не публикуются».

Эйфория от художнической самодостаточности722 окрашивает все творчество А. Хвостенко, эксперименты которого осваивают ситуацию «распадения слова», «эпидемии многоточия»723. «Я, уравненное в правах с ядом окончательно извлеченное из скобок нормального существования» (230), – вот та исходная «позиция», которая определяет развертывание художественного мира. Лирический