Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

Автор. Тридцать пять. «Земную жизнь пройдя до половины», как сказал Данте, которого она мне тем летом читала…

Андрей. А что случилось?

Автор. «Но ведь нельзя жить без Пушкина!» – воскликнула Марья Ивановна, и я взорвалась: «Да пропади он пропадом, ваш Пушкин!» – и она испуганно выскочила за порог, бормоча, что ты мне так и не ответила, когда ты собираешься вернуться в школу, – а я захлопнула за ней дверь и пошла в комнату делать маме укол.

А Ванька, игравший на полу коробками из-под лекарств, спросил: «Кто приходил?» – и я буркнула: «Пушкин», – и мама закричала, что вот, вот, никогда-то ты не закроешь дверь как следует, понапустила крыс, и они теперь грызут мне спину, и Ванька, строя башню, сказал: «Нужно взять у бабы Дуни кошку», – и у мамы началась истерика, и я прижала её к себе, и когда я услышала, как хрустит её позвоночник, я решила взять мышьяк и отравить маминых крыс, потому что она терпеть не могла кошек, а уколы больше не помогали. И я встала и пошла к бабе Дуне. «А для чего тебе мышьяк?» – спросила она. Я ответила.

И баба Дуня отпрянула от меня и, прикрывая рот ладонью, прошептала: «Это же… злодейство». – «Злодейство, – закричала я, – позволять человеку страдать!» – «Бог терпел и нам велел, – скороговоркой пробормотала баба Дуня». – «Так он терпел для дела, а маме зачем?» – спросила я в упор. И баба Дуня вздохнула: «Да ведь тебя в тюрьму посадят!» – «И пусть, – ответила я, – хоть высплюсь». И тогда баба Дуня сказала: «А Ванька? Ты же ему теперь вместо матери!..»

И я молча повернулась и пошла в это место, в наш дом на краю, и вдруг поняла, что моё место теперь на краю, потому что Ванька может упасть, – и разревелась, потому что я не хотела быть матерью, – я хотела быть маленькой и спать у стенки. Но у стенки спал Ванька, и я попросила маму научить меня печь пирожки.

«Значит, я умираю? – спросила мама и, глядя в окно, добавила: – Вот и яблоня моя не зацветает… обычно в это время она стояла вся белая».

И я хотела сделать маме укол, который не помогал, но она замахала руками и стала обирать с себя крыс, а они не кончались, и я подумала, что на бабе Дуне свет клином не сошёлся и что, хоть я и наорала на Пушкина, пойду-ка я к Марье Ивановне за мышьяком. А маме сказала, что пойду угощу её пирожком.

И пошла. И когда проходила мимо церкви, столкнулась с батюшкой, и он спросил, почему я перестала приходить, и я ответила, что не могу же я прийти в церковь, если хочу убить свою мать, потому что люблю её.

А батюшка сказал строго, что ты любишь мать больше Бога, а я возразила, что Бога любят многие, а маму я одна, потому что отец от нас ушёл, а Ванька ещё маленький, а батюшка сказал, что Бог дал – Бог взял, а без Бога человеку нельзя, как нельзя без отца, а я перебила, что жили же мы без него столько лет, но это не значит, что его нет, сказал батюшка, а я сказала, что дело не в том, что он есть, а в том, что мамы не будет, когда я её убью, чтоб она не мучилась, и этого я ему никогда не прощу, – и пошла к Марье Ивановне со своими пирожками.

И Марья Ивановна удивилась, что неужели своими руками, и сказала, что вот и молодец, потому что это очень важно, чтобы у твоего Ваньки были пирожки. И яблонька с яблочками, и молочная речка с кисельными берегами. Потому что детство – это не время, а место, и его для ребёнка нужно обустраивать, чтобы потом, когда его будут клевать и гнать разные гуси-лебеди, ему было куда приткнуться, а что подгорели, так это ничего, потому что первый пирог – всегда за порог, – и тут на пороге появился Ванька и, всхлипывая, сказал, что, когда я ушла, мама надела своё новое платье и стала рыться в шкафу, повторяя, что никак не может найти простые чулки, а потом бросила, умылась, причесалась – и легла спать, и, когда он, Ванька, стал пить молоко и разбил мамину любимую чашку, мама не проснулась и не заругалась…

И я сказала Марье Ивановне, что мне больше не нужен мышьяк, и, взяв Ваньку за руку, пошла к бабе Дуне и попросила, что пусть Ванька побудет у тебя и дай мне простые чулки, потому что у мамы их никогда не было, ведь она была молодая, но что теперь никому ничего не докажешь, а стало быть, баба Дуня, выручай, а я тебе новые куплю – не простые, а золотые.

И баба Дуня молча вынула из узелка пропахшие нафталином чулки и протянула мне. И я взяла и пошла домой.

И когда я стала натягивать на маму чулки, крысы почуяли нафталин, вылезли одна за другой и, длинной вереницей пройдя мимо меня, скрылись за дверью. И я поняла, что маме больше не больно, и впервые за много дней почувствовала себя спокойной.

А яблоня зацвела на третий день.

И отец пришёл рыть могилу.

И Ванька играл новым вертолётом, который он ему подарил.

И батюшка говорил, что отец наш благ, а я подумала, что просто нужно принимать его таким как есть.

А когда прозвенел звонок и кончился Пушкин, уже на поминки зашла Марья Ивановна и, погладив меня по голове, сказала, что ничего не бойся и возвращайся скорей, потому что не стоит сердиться на Пушкина. И я кивнула, ибо как я могла теперь сердиться на Пушкина, если он был там же, где мама.

А бояться мне было нечего, потому что я знала, что мама там всё обустроит, чтобы, когда прозвенит звонок, мне было куда вернуться…

9

Андрей. …Когда хоронили моего отца, стоял декабрь. Снежинки падали на его лицо и не таяли. Мама не переставая плакала. Никакие соболезнования не могли её утешить. И тогда я подошёл к ней и сказал: «Не плачь, мама, вот я женюсь, рожу мальчика и назову его Александром – в честь отца». И мама перестала плакать…

Это тогда я понял, что если нельзя вернуть человека, можно повторить имя.

Имя – это слово. Слово заполняет образовавшуюся брешь… Я потому и артистом стал, что искусство удваивает мир, потому что этот мир слишком тонкий. А где тонко,