Срок годности - Коллектив авторов

я помню его лежащим в шкафу, на полке, холодное, ледяное, нелюбимое, причинявшее мне боль; потом я шла мимо аккуратного кирпичного здания с крыльцом, мне оно всегда нравилось, оно было выкрашено яркой краской цвета желтка сваренного вкрутую яйца, и потом мимо деревянного дома, в котором жили цыганские семьи (я знаю, что правильно говорить «рома», но тогда я этого не знала), и однажды один маленький мальчик рядом с этим домом, он жил в нем, меня поцеловал, обнял и поцеловал, утешая, он был таким теплым, он обнял меня, и тепло пронзило меня, тепло залило мою душу, он поцеловал меня в щеку, утешая, потому что я потеряла три рубля в магазине, куда послала меня мама что-то купить, а эта зеленая бумажка, три рубля были тогда одной бумажкой, зеленая, как листок дерева, и эта бумажка не оказалась в моем кармане, когда я пришла в магазин, я держала ее рукой в кармане всю дорогу до магазина, я вытащила руку из кармана, только когда пришла в магазин, и бумажка исчезла, и я шла домой и плакала, потому что я знала, что мама будет меня бить – и она била, да, она повалила меня на кровать и била, а я кричала, я боялась, что она меня убьет, – я плакала и шла, и у дома, у поворота во двор дома, как раз у этого деревянного дома, его называли бараком, двухэтажного, некрашеного, темные стены, запах земли, меня нагнал этот мальчик и спросил, почему я плачу, я ответила, что потеряла три рубля и теперь мама будет меня бить, и он обнял меня и поцеловал в щеку, утешая, и меня до него никогда никто с такой любовью не обнимал и не целовал. А мама посмотрела на меня с беспокойством, когда я пришла, и, когда ты пришел, взъерошенный, испуганный, она на тебя не ругалась, и ты на меня не ругался, все были тихие, осторожные, виноватые, я до сих пор чувствую себя виноватой перед тобой, что я не дождалась тебя тогда. Да, а самое первое воспоминание, это когда – еще когда мы жили в квартире дедушки – ты говорил мне «скажи “сахар”», я говорила «сахар», а ты смеялся «сасал! сасал!», и это повторилось раз десять, «скажи “сахар” – “сахар” – “сасал!”», снова и снова, я тебя тогда так ненавидела, я, серьезно, очень ненавидела тебя, ты не представлял силы ненависти в этом маленьком ребенке, над которым ты смеялся, я могла тебя убить, я хотела тебя убить, во мне было столько гнева. Но сейчас я думаю, я все-таки тебя всегда любила, но не знала об этом.

– Ты уже говорила про сахар.

Будущего нет, есть только воспоминания о лесе. Все, что можно было сделать, чтобы спасти лес, все, что еще можно было сделать, когда я сейчас пишу это, не делается, все, что можно было сделать – когда я пишу это уже из будущего (относительно того сейчас), – не было сделано. Воспоминания – корни, сплетающиеся под землей, невидимые вместе, и если я залезу руками в лесную землю, в лесную грязь и потяну за один корешок, невидимые корни потянут его обратно, и когда я вытяну этот корешок, вместе с ним я вытяну и разноцветные провода других воспоминаний – и, может быть, я вытяну и твои воспоминания, папа, и воспоминания твоей мамы, и твоего папы, и их родителей, и родителей их родителей, и дальше, и дальше – вдруг как-то генетически они вросли в меня, проросли сквозь меня, питают меня, поддерживают во мне жизнь?

Еще я думаю о том, что планету убил патриархат. Я думаю о том, как мужская власть тысячелетиями держалась на насилии и насилие над природой – ее главное насилие. Мужская власть как власть самоуничтожения. Победа мужской власти как победа над жизнью вообще. Я пытаюсь соединить эти две вещи – вернее, разорвать это сплетение: патриархат как причину гибели природы – и тебя, папа, как часть этой природы, часть леса, тебя, всегда любившего лес и все живое, родившегося в культуре, жившей рядом, вместе с природой – карельской, поморской культуре – на берегу Белого моря, у леса, – культуре любви к морю и лесу.

Но и в той культуре гармоничной жизни с природой властвовал патриархат, папа. Твоя мама родила твою сестру, потом тебя, и когда тебе не было и года, и когда она болела туберкулезом, она была вынуждена тяжело физически работать, на сенокосе, и у нее пошла горлом кровь, и она умерла, умерла прямо там, на сенокосе, ей было всего двадцать четыре года. А где был твой папа? В год твоего рождения он вступил в Коммунистическую партию, стал представителем власти своего села – членом сельского совета, поступил в Коммунистический политико-просветительный институт (имени Крупской! один из трех высших учебных заведений в России, носивших имена женщин, всего три вуза во всей истории России носили имена женщин; другие имена: Ваганова, сестры Гнесины – Академия балета имени Вагановой и Академия музыки имени Гнесиных), в год смерти твоей мамы он «переведен в город Кемь, где проработал четыре года инструктором-пропагандистом районного комитета ВКП(б)». Это цитата из «Википедии»; конечно, в «Википедии», как и во всех его биографиях, нет ни слова о твоей маме. И в автобиографии, написанной мелким, аккуратным почерком – голубыми чернилами, бледно-голубыми, цвета его глаз, – на маленьких линованных листках бумаги – сверху «шапка»: АКАДЕМИЯ НАУК СОЮЗА ССР – тоже ни слова о ней, ни слова о ее смерти – она умерла в июле 1931 года: «В 1930–31 гг. был избачем [sic] и методистом, а с мая 1931 г. пропагандистом райкома ВКП(б) в г. Кеми. Все время учился заочно…»

Твоя мама родила двоих детей, почти одного за другим, вернее, одного за другой, заболела туберкулезом, твой папа тоже заболел туберкулезом, но он выжил, он не косил сено, а твоей маме надо было косить сено, все лето, и поднимать вилами тяжелые тучи этой скошенной высохшей травы, резко, и еще раз, и кровь хлынула из горла, на эту сухую траву, которой надо было запастись на долгую зиму, чтобы кормить домашних животных, корову, лошадь, овец, это было необходимо, это роль твоей мамы, рожать и работать на земле, это роль поморских женщин – рожать и работать, работать и работать, роды тоже работа, работать, работать. Чтобы выжить, надо не чувствовать. Чтобы выжить, надо не выражать чувств, и тогда их как будто и нет. И это делает лица такими спокойными и красивыми на фотографиях. Сдержанные северянки. Они никогда не кокетничают с мужчинами. Они не торопятся