Срок годности - Коллектив авторов

На столе заветриваются соевая колбаса, хлеб и лук, нарезанный тонкими кольцами, – закуски заметно меньше, чем выпивки, с досадой замечает Эмма. Она представляет, как сейчас поджарила бы стейк из козлятины и впилась в него, а не в картонную колбасу, но коза священна, и есть ее нельзя. Сестра, стоящая во главе стола рядом с Эммой, бросает презрительный взгляд на ее живот, вторая смотрит на Рёидэнши, они переглядываются с его родителями, те кивают. Сестры говорят в унисон: «Властью, данной нам Семейным кодексом… ваше взаимное согласие дает нам основание зарегистрировать… в присутствии свидетелей…» Гости поднимают стопки, уже сглатывая, и кричат: «Горько! Аминь! За кодекс!» – «Россия для русских!» – орет друг Алекса по футбольной команде, но его голос тонет в общем гомоне. Рёидэнши целует Эмму, чуть касаясь ее губ своими.

Первую стопку выпивают не закусывая, после второй и третьей колбаса на столе редеет. Один из гостей, сидящий напротив окна, громко говорит: «Гля, центровые пожаловали». – «Эмка, это за тобой приехали», – подхватывает другой, и все смеются. Мимо школы очень медленно едут несколько машин, люди внутри них рассматривают дома и показывают пальцами на детей из класса Юймин, играющих во дворе школы. Гости выходят на улицу и обступают автомобили. Кто-то плюет в лобовое стекло первой машины, и, как по команде, в экскурсионный кортеж летят камни и грязь, бутылки и старые ботинки с каменными подошвами. Друг Алекса несколько раз бьет булыжником по стеклу пассажирской двери той же первой машины, и водитель резко газует, заставляя всех отпрянуть. Эмма тоже размахивается и бросает камень, целясь в лицо светловолосой и голубоглазой девочки, в ужасе уставившейся на нее, – тот отскакивает, не оставив на пуленепробиваемом стекле и следа. Эмму толкают, прижимают к горячему металлу машины, от резкой боли в животе она падает на колени и на четвереньках ползет через толпу, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как по ним стекает кровь.

В глубь шахты идти больше километра, Юймин светит фонарем попеременно то себе под ноги, то вперед, чтобы не столкнуться с мешками, которые на тросе едут наверх. Ее одежда, волосы и незакрытые участки кожи в первые же минуты покрываются пылью. Самодельный респиратор из нескольких слоев марли и ветхого пододеяльника не спасает. Навстречу поднимается предыдущая смена, раньше по школьной привычке Юймин кивала каждому, потом перестала и сейчас просто скользит взглядом мимо, лишь бы ни с кем не столкнуться. Силы надо беречь, да и отпихивать тех, кто мешает, нельзя: за агрессию заколют седативными и отправят обратно в шахту, но под успокоительными работается гораздо медленнее, а за невыполнение плана, как и за воровство, отрубают руки. Школу закрыли два года назад, Юймин успела окончить только три класса первой ступени – ее могли перевести в центральный район как отличницу, но не стали. Табели с оценками сожгли во дворе школы – лучше бы раздали на отопление, но Партия потребовала уничтожить все документы под надзором. Юймин спускается по отвесной лестнице, цепляясь ногами и руками за мокрые ступени, и в отсутствие очередной она долго и аккуратно нащупывает носком следующую, хотя с пролета под ней уже кричат: «Давай, давай, чего копаешься, всем домой надо!» Она старается не слушать, иначе ошибется; с детства боится высоты, у нее дрожат колени и соскальзывают пальцы. По слухам, то ли забои станут вдвое глубже, то ли половину шахт закроют – а если истощится месторождение, Юймин некуда будет податься: на заводе мест нет, другой работы тоже нет, а за стену выезжать нельзя.

Эмма берет из кастрюли с маринадом тушки воробьев и насаживает их на маленький шампур. В центре комнаты тлеют угли в переносной печке хибачи, стоящей на кирпичах. Эмма переворачивает мясо и следит, как воробьиные головы, поджариваясь, становятся похожи на лысых, больных и старых мужчин. До замужества она почти не умела готовить, но пришлось научиться. Циновка больно впивается в голые икры и оставляет красноватые борозды, ноги затекают: она не привыкла долго сидеть на полу, как принято в семье мужа. Эмма заваривает чай и, как учил ее Рёидэнши, со-зер-цает, как меняется цвет чаинок, как они раскрываются, проводит по сколу на крышке чайника, нажимает на острую грань, пока не выступит кровь, несколько секунд рассматривает ранку и слизывает кровь с пальца. Вдруг чувствует, как ножка ребенка бьет в ребра, гладит живот и снова опускается на пятки: «Терпи, – говорит она себе, – скоро родится маленький и будет кого любить». Отвечая на вопрос Сестры «Какая беременность?», Эмма каждый раз сбивается со счета, называя беременности от мужа; о предыдущих не упоминает. Их она прерывала сама: по совету подруги пила отвар из горькой травы, растущей около свалки, и, разбежавшись, прыгала с обрыва в пруд, куда сливают химические отходы. Она так долго сопротивлялась беременностям, что теперь дети больше не хотят расти в ней, внутренности ее отравлены. Она наливает чай в пиалу, дует и по глоточку отпивает. Родители мужа фильтруют воду с помощью установки в подвале, которая занимает столько же места, сколько их с Рёидэнши комната.

Гордею приносят вино, он бросает взгляд на этикетку, кивает, и официант наполняет бокал. «Мраморную говядину привезли утром из Южной Америки, – наклонившись, говорит он вполголоса. – Рыбу не советую, там микропластик, – он кривится, – местные поставляют». Гордей задумчиво крутит бокал в пальцах – так долго, что официант начинает нервничать: вдруг вино нагреется и вкус будет уже не тот? «Мясо – окей, и вели к нему салат полегче сделать, не хочу разжираться». – «Как прикажете, Гордей-сама», – ласково отвечает официант и растворяется. Раз в год, в один и тот же день, Гордей приезжает в город детства по делам. Его конкуренты гадают, что значит эта дата: его биография никому не известна. В панорамное окно с девяностого этажа видны облепляющие финансовый центр города районы: они уже не считаются безопасными – сюда, на Остров, его везли с автоматчиками, – но в ресторане все как обычно, только цены поднимаются. Он смотрит дальше: где-то там дымит печка в доме его детства, Юймин растапливала ее по утрам, чтобы в кухне на полу оттаял лед. Гордей улыбается, поднимает бокал в ее честь и делает глоток. Каждый год он, как крупный акционер, запрашивает полную отчетность по всем городам, но интересует его только один из них и одна папка с личными делами жителей. Он удивляется, когда видит еще живых соседей, гонявших его палкой за воровство яблок, и одноклассников, которые год от года жиреют на дешевой жратве. Натыкаясь на фотографии детей Эммы, Гордей подолгу вглядывается в их