Срок годности - Коллектив авторов

краем берега около Портпоселка

остальные тоже куда-то свалили.

Нам остались

хлам бетон и полупустая квартира

память и наши приколы

прерии и медитация на пустоту

на бесконечность линий дорог, уходящих за горизонт

на монохромное равенство ква́рталов,

многокилометровое зеркало водохранилища

и мраморные советские храмы

пылью летящие в степь.

Мой город бездомный в этой стране

Я продам наше имущество через «Авито»

брошу квартиру

как многие

и уеду в Самару.

Каждый сам за себя.

4. ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Мое первое воспоминание о Самаре

Это как мы поехали в «Мак» после первой встречи с отцом.

Тем летом мне только исполнилось пять

а Тольятти исполнилось

тридцать три года.

«Макдоналдс» я видел только в Европе.

В Самаре Струковский, на́ба, сампло́[14]

но только «Макдоналдс»

запомнился как красивый.

Отец живет где-то за городом

в грязной деревне где домики опустилися́ в землю

домики ниже земли.

Мы ехали из Тольятти нас вез

мамин шофер

его звали Игорь как и отца.

Его имя переводится как «удачливый».

Он улыбчивый и веселый

как и отец

по рассказам мамы.

Он добрый и сильный

как я не знаю.

Игорь похож на Михаила Пореченкова

агента нацбезопасности из телевизора.

Я так подумал.

И дома я пялился в зеркало

пытаясь найти с ними что-то похожее

но не нашел ничего.

До сих пор не нашел ничего.

Я выхожу из машины и говорю:

Игорь

куда мы приехали?

Он говорит: к Бабе-яге.

А я говорю что ее не бывает.

И вот он выходит

не помню как вышел

не помню на кого он похож

он тащит меня по длинному склону к реке

прозрачной рукой алкоголика

и говорит: это мой сын.

А мать отвечает: с чего же ты взял?

И мне оказалось неважно

и все еще очень неважно

что мы больше ни разу не виделись.

Настолько что синий раз в год я звоню в МЧС говорю:

здравствуйте у меня потерялся отец он наверное пьяный найдите его.

Меня спрашивают что с ним случилось и почему

его надо найти.

А я теряюсь

не знаю

и отвечаю:

потому что его зовут Игорь и это мое любимое имя.

Потом я сам переехал в Самару

прожил тут много лет

и ни разу его не искал

по домам опустившимся в землю.

Мне кажется он уже умер

и он точно не суперагент

агенты высокие крепкие сильные

а его руки такие прозрачные

что кажется что их нет.

И в целом

важен только «Макдоналдс».

5. «ОЛД СПАЙС»

Моя подушка в самарской общаге пахнет «Олд Спайсом»

молодым мужиком

и пивом,

сворованым в «Перекрестке».

Раньше она пахла сыростью и дешевой хлоркой.

Любой другой молодой мужик

потом

будет как я спать на нарах лучшего вуза Богом хранимой

тереть ладошку о казенные простыни

вспоминать как из Библии любимые сценки с «Порнхаба»

дрочить и думать о том как побыстрее бы это закончить.

Порошок стоит у стенки «Бимакс». би не би поймал вали.

такая вот радость

на хрена и зачем

как сказал сосед.

Любой молодой российский мужик

пахнет надеждой и сырой землей

и горячей лампой накаливания.

Об нее прикуривают в тюрьме

встают на табуретку

ждут

и однажды все получается.

Любой российский мужик родился в тюрьме

и с детства он смотрит на лампу накаливания.

и понимает

что лампы накаливания сильно проигрывают аргоновым

что они существенно хуже.

Но в целом это как бы неважно.

Он спускает пар

ладится на бок

и про себя повторяет смешные заветы отцов

любимые сцены из «Камеди Клаба»

пахнет «Олд Спайсом»

сворованным криминальным

и наверное так и положено

и наверное так и нужно.

Серега смотрит на лампочку.

Сергей Давыдов. «Трава становится старше»

Рассказ

Бивис и Баттхед родились в Лос-Анджелесе. В нормальном русском Лос-Анджелесе. Лос-Анджелес – около моря, и Тольятти тоже на море – Жигулевском водохранилище. Там синие волны стучат о белые горы, приносят с собой аммиак, рыбы морщатся и уплывают. Они приплыли и не могут уплыть, бьются в плотину и погибают в турбинах.

Тольятти – молодой парень, которому сильно по жизни не повезло. Ему немного за тридцать, что сущий пустяк. Как и Лос-Анджелес, он был задуман городом мечты с широкими трассами, заводами и умно построенными кварталами. Сейчас его бетонные руки упираются в море, они крошатся и уплывают в турбины вместе с мусором, рыбами и гандонами. И железнодорожная ветка тут тупиковая. Такое вот тупиковое место – Тольятти. «Живи быстро, умри молодым» здесь застыло в железобетоне.

– Тут остались одни психи, – говорил Бивис.

– Сам ебанутый, – отвечал Баттхед и изображал эпилепсию.

До великого одичания, когда город был богатым и сильным, местные часто тусили на пляже. Они валялись на берегу, вдыхая запах пива, кукурузы и моря. Но Бивис и Баттхед тогда были маленькими и ничего не помнят.

Недавно в их доме отключили питьевую воду и дали техническую. Бивис кипятил ее в кастрюле, она воняла канализацией, но в ней можно было заваривать чай, и запах не чувствовался. Он заваривал кастрюлю чая и половником разливал по стаканам, как в школьной столовой. Ему казалась, что так чай вкуснее. Сырая вода была желтая, а нормальную отключили, потому что у дома долги. И у города долги. И все уезжают в какую-то другую жизнь и бросают квартиры, потому что время великих строек прошло и живите вы как хотите. Но тут все еще есть Бивис и Баттхед. Они гоняют по трассе на скейтах, а потом скучают, как в фильмах Ван Сента, под трескучие ЛЭПы, колу и сигареты, и все становится лучше, пока не вернешься домой.

За домом есть пустырь. Дикая прерия русского Среднего Запада, о которой еще Татищев писал «дикое поле», стелется на километры и перемежается лесом. Там только несколько новостроек, в которых люди не прижились, за ними кладбище