Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

песен, джазист, редактор журналов и режиссер спектаклей, организатор художественно-богемной жизни в Питере, потом в Париже, а потом, к сожалению, на короткий срок – в Нью-Йорке, где живу и я. Пожалуй, он был художником в англоязычном смысле слова artist, что подразумевает и художника, и поэта, и музыканта, но главное – человека с артистической, художественной психофизиологией (sensibility). Я ввожу здесь ссылки на английский язык и на художественные понятия англоязычной культуры не случайно – не только из‑за Нью-Йорка.

Хвост, несмотря на несколько утрированные народность и фольклорность (которые, конечно, в нем тоже были органичными) и крест на шее поверх майки, был художником по своему складу западным – вернее, космополитичным, принадлежащим всему миру. Вырос он в ленинградской интеллигентной семье, был хорошо образован, начитан, хорошо знал английский и французский языки. В ранние 1960‑е помогал тогдашнему своему другу Иосифу Бродскому с первыми переводами. В бытовом поведении Хвостенко был не просто «представителем русской художественной богемы 60‑х» – нет, он был одним из основных создателей этой богемы, особенно питерской70 (питерские и московские богемные круги тех лет несколько отличались).

В книге избранных стихотворений Алексея Хвостенко сквозит воздух Питера 1960‑х и Москвы начала 1970‑х: звон стаканов, табачный дым, скрип передвигаемых стульев, «а́кающие» женские голоса (слов не разобрать), перебор гитары. В этом смысле особенно интересна последняя часть книги, посвященная раннему периоду и вот этой самой прокуренной, упоительной обстановке арт-богемы 1960–1970‑х, потом Парижа, немного Нью-Йорка.

Нью-йоркский период в несколько лет был хорошим: Хвост много пел, выступал на знаменитой шхуне «Сковорода» на Гудзоне в Челси. Там мы и познакомились. Хвост сидел, как пиратский капитан с банданой, со спокойным и насмешливым выражением глаз в трюме-зале, набитом нью-йоркскими яппи и богемой, среди каких-то проржавевших труб и крюков. Потом начались выставки, jam-sessions в клубе «Оранжевый медведь» в нижнем Манхэттене. Мы любили его, вокруг него образовался круг людей. Для Хвостенко, мне кажется, почему-то было важно все, связанное с Нью-Йорком. Он настойчиво мне говорил, когда я готовил подборку нью-йоркских поэтов: «Я тоже нью-йоркский поэт!» Таким и был.

Любопытный момент из нью-йоркского периода его жизни. Я устраивал у себя дома вечер одного из приезжих (питерских) поэтов, который, решив объединить чтение стихов с философскими рассуждениями, прочел небольшое эссе на одну из «вечных» тем – кажется, о Гамлете. Хвост на этом вечере был несколько сумрачным, уже выпившим, слушал рассеянно, глядя в пол, слегка покачиваясь с пластиковым стаканом божоле в руке. Я думал, что он или полуспит, или выпил слишком много и не очень обращает внимание на то, что происходит. Между пальцами вяловато дымилась сигарета. Вид у него был такой, что, если бы его увидела милиция у станции метро в Москве, – сразу забрала бы. Тем не менее, к нашему изумлению, как только приезжий автор закончил, Хвост вдруг перестал качаться, вытянулся в струну и, не отводя глаз от пола, вдруг заговорил – быстро, кристально четко, насколько я помню, критикуя теоретические посылки автора. Мы были поражены быстротой анализа и тем, сколь многое он успел услышать и заметить в короткой презентации. Несмотря на всю богемность, умение концентрироваться было его характерной чертой.

Объемная, представительная книга Хвостенко вышла, к сожалению, только теперь, после его смерти. Она составлена вдумчиво и любовно Анри Волохонским, давним другом и многолетним соавтором Хвоста71. В составлении книги есть своя логика, хронологическая и сюжетно-концептуальная, представлены разные стороны творчества Хвостенко: короткие стихи в духе «лианозовцев», а за ними и новых минималистов (Иван Ахметьев, Герман Лукомников и др.), «традиционные» стихотворения классического вида (даже цикл сонетов), стихи по случаю и посвящения. Сборник завершается текстами песен. Приложение с примечаниями добавляет вкус и цвет, запах времени и среды обитания Хвостенко, то есть тех случайных мест, где годами и писалась «Верпа» – между рисованием, вином и гитарой. В идеале, мне кажется, собрание работ Хвостенко должно было бы существовать не только в виде книги, но и в виде мультимедийного диска или сайта: тексты стихов и стихопрозы, графика, цветные фотографии скульптур и инсталляций – и, конечно же, музыкальные альбомы Хвостенко, записанные еще в 1970‑е и потом, с группой «АукцЫон» и без нее. Но пока нет такого идеального варианта (боюсь, что его и составить-то никто, кроме Хвостенко, не мог бы) – важно, что вышла книга.

О том, что было общим художественным основанием для работы Хвостенко в самых разнообразных видах искусства, уже писали – и, несомненно, будут говорить и писать. На мой взгляд, он был прежде всего джазменом. Суть его творчества – вариации на тему. Мнимая стилизация, которая из услышанного, подслушанного рождает новую уникальную вещь. Поэтому в стихотворениях Хвостенко слышны отзвуки: Хлебникова, обэриутов, русской поэзии XVIII – начала XIX веков. Вот, например, как бы Хармс: «В Москве стоял жаркий май. Потом лили дожди. Мы жили напротив пивного бара. И исходили на говно каждый вечер. Все кончилось общей свалкой. Расколотили сервиз из сорока тарелок. Виноват оказался Витя. Его связали мокрыми полотенцами». В «стихопрозаических» сочинениях, непосредственно следующих за процитированным, Хвостенко переходит на совершенно другую ноту, показывая, что это – лишь вариации на тему.

Из классиков джаза Хвостенко особенно любил Джона Колтрейна, Майлза Дэвиса и Паркера, гениев джазовой гармонии. Но его собственное творчество одержимо не тоской по исчезающей гармонии, а веселой погоней за ней. Это была попытка поймать рукой виток сигаретного дыма, когда руки на самом деле заняты гитарой и стаканом красного вина.

Хвост как бы по определению был изначально свободен. Кстати, поэтому к нему и «Манька Величка» (термин Юза Алешковского) особенно не заходила.

Хвостенко свойственны резкие, неожиданные переходы во времени, пространстве и стиле: «Я жил во время Киевского государства, я жил во время Римской империи, я жил во время большого снегопада, я жил во время поисков пищи». Есть в его собрании и тексты, написанные как бы традиционным стихом, – но и они суть стремительные импровизации на «классические» темы: «Вот кулачок, что пуговка путейца, кулак огромный – белорусский сноп, стог сена – вот пейзаж – финал дагерротипа (разбойничья повадка барсука), и мы летим в корзинке цеппелина, рассматривая землю свысока. Где он теперь, где внутренности плода, что так Мичурин тщательно не знал, что так рояль, изъеденный жуками, все звуки гона в хор объединял».

Возвращаясь к стержневым темам искусства, вот пример, «подслушанный» Хвостенко у «шума» искусства, увиденный внутренним глазом художника, идиосинкратической интуицией поэта:

Пространства, свист, объединенный взглядом

в скелет растения, где кроны силуэт

был собран