Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

английская мелодия, часть английского фольклора, несмотря на называемое (хотя и нетвердо) авторство. Количество тестов на эту мелодию, начиная с самого первого, по легенде, посвященного Анне Болейн, неимоверно. Есть несколько и русских вариантов. Например, текст Самуила Маршака:

Твоим зеленым рукавам

Я жизнь без ропота отдам.

Я ваш, пока душа жива,

Зеленые рукава!

В символике Средних веков зеленые рукава – знак свободной любви. Зеленый цвет – цвет травы, оставшейся на платье девушки после бурного свидания. «Гринсливс» АХВ имеют совершенно иной смысл.

Финал песни возвышен и, возможно, более соответствует благородству музыки, чем классический вариант.

Возьми себе моя милая

Розу алую розу белую

Дари мне белую лилию

И очей прекрасный взор

Звезда моя ненаглядная

Та волна моя белокаменная

Волшебная несказанная

Роза лилия любовь

Здесь проявляются личные качества Хвоста: человечность, милосердие, прощение. Взяв оригинальный текст о падшей девице, он как бы перерождает его, признает невинность героини, оставляя не розу алую или белую – символ любви, но лилию – непорочность, чистоту и высоту. Любовь возвышает и обеспорочивает, любимая – существо высшее.

В тексте Маршака чувствуется некий обман, «я ваш, пока душа жива» звучит легковесно, как игра. У АХВ совершенно иная интонация, их стихотворение звучит как безмолвная, а оттого единственная клятва, слово незыблемой верности.

Хвостенко было свойственно предельное, проникновенное понимание человеческой жизни, ее главных состояний и составляющих: любви, красоты, смерти, потери, отчаяния, радости, свободы, одновременного стремления к Божественному и низменному. Стихотворение «Лебедь» – это древнерусский плач, с его поэтической стилистикой и зримыми красками:

Спой мне лебедь птица белая

Как я его люблю

Спой мне лебедь птица белая

Как его я люблю

Улетел он птицей лебедем

Кого я так люблю

Белым снегом белым лебедем

Кого я так люблю

Белый лебедь – существо потустороннего, недосягаемого мира. Просьба о лебединой песне в честь возлюбленного – это ожидание и желание собственной смерти, а значит, и воссоединения с любимым. Ритмические повторы создают картину обреченной утраты, непоправимого горя:

Шлем его серебряный

Далекий как луна

Белая безмолвная

Холодная луна

Музыка еще одной песни, с которой ассоциируется их творчество, «Орландины», написана Жаном Ферра и посвящена Жаку Брассансу. Сюжет о возлюбленной, превратившейся в Люцифера, – это рассказ главного повествователя «Рукописи, найденной в Сарагосе», прочитанный им в книге, лежавшей раскрытой в библиотеке.

Ах как хочу тебя обнять я

Поцеловать рукав от платья

Ну так приди в мои объятья…

И в этот миг

Шерстью покрылся лоб девичий

Красен стал глаз а голос птичий

И волчий лик…

Свободные заимствования АХВ – это «возвышающий обман». Они берут музыку или сюжет, поэзия же, то есть суть их высказывания, остается оригинальной. Хвостенко и Волохонский чувствуют мелодику не жанра, но, скорее, времени, этот жанр породившего, а следовательно, неправильно было бы употреблять по отношению к авторам слово «стилизация». В них одних из немногих воплотилась идея о том, что прошлое никуда не уходит, но остается в каждом слове современности, и оттого генетика их стиха родовита – происходит от рода поэтического, а не только от стихотворного закона. Многие свидетели их концертов 60–70‑х годов помнят детали облика обоих: широкополая шляпа с веткой цветущей бузины за тульей, темно-зеленый берет – ваганты, менестрели…

Студенческое легкомыслие проявляется в ироничном следовании средневековой музыке. Например, в знаменитой пасторали:

Хочу лежать с любимой рядом

Хочу лежать с любимой рядом

Хочу лежать с любимой рядом

А расставаться не хочу

Моя любимая прелестна

Моя любимая чудесна

Моя любимая небесна

С ней расставаться не хочу

(«Игра на флейте», 1963, АХВ)

В видимой простоте текста подчас содержится опыт целой жизни. Один из выбранных Хвостом жанров – «песня-жизнь»; жанр, в котором один символ является знаком движения жизни (хронологически близкий пример – «Песня о голубом шарике» Окуджавы). И название – «Деревенская», набор образов предельно прост, но их сложное плетение – плоть от плоти барочной музыки или средневекового ткачества:

Свет прольется над землей

Звезды падают на крышу

Птицы улетели вдаль

Мне ж все это только снится

Будет сад цвести весной

Яркий плод созреет летом

Пусть зимой кружится снег

Осень спит в душе моей

Вяжет дева кружева

Белый шьет наряд невеста

Женщина откроет дверь

Мне ж все это только снится

Утро приумножит скорбь

День взмахнет крылом надежды

Пусть придет с любовью ночь

Вечер спит в душе моей

В данном случае движение жизни является круговым сюжетом сна. Круговое построение – тоже элемент пира как торжественной праздности.

А пир для Хвостенко – это и вполне осязаемая винная река, которая в своем стремлении уносит всех – и приглашенных, и незваных.

«Я говорю вам: жизнь красна / В стране больших бутылок / Здесь этикетки для вина / Как выстрелы в затылок» – эти строки, именуемые «Эпиталамой Геннадию Снегиреву», написаны в яме под Самаркандом, куда Хвостенко посадила местная милиция на 15 суток за то, что он вместе с другими художниками расписал местную чайхану. Подобных художественных проектов у Хвостенко множество. И все они в советское время были наказуемы – психушкой ли, высылкой ли, и однозначно – общественным порицанием. И если бы не «общественные нормы», то «жизнь могла быть чистое парение, / Но небо пролилось дождем и холодом».

Дождь и холод пролился на Хвоста в 1977‑м. Тогда, после суда над ним, он уезжает из Советского Союза по израильской визе. Фактически его высылают из страны. Широко известен суд над Бродским. По тому же сценарию и с теми же обвинениями (тунеядство, антиобщественный образ жизни) проходит суд над Хвостенко, но примерно на месяц раньше.

Размышляет ли о свободе человек с врожденным чувством свободы? Вероятно, нет. Но дух свободы – в каждой его строке, начиная с самых ранних:

жуки ползут на тонких лапках

ведьмы трогают цветы,

и вселенной дикий запах

произносит имя-ты.