Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Я вам скажу один секрет:

Кого люблю того здесь нет

В наивном просторечии «Тайны» без труда узнается знаменитая «Понапрасну, Ваня, ходишь». И снова текст Хвостенко несколько приподнимается над оригинальным. Для сравнения: первые строки рефрена первоисточника:

Чего-то нет, кого‑то жаль,

Куда-то сердце мчится вдаль.

На первый взгляд одно и то же, но в изначальном тексте нет ни слова о «золоте любви».

Клуб на какое-то время становится и образом жизни, и формой сознания. «Страшный суд» в изображении АХВ больше похож на джем-сейшн:

Нам архангелы пропели:

Нас давно на небе ждут,

Ровно через две недели

Начинаем Страшный суд.

……………………………….

Михаил гремит тромбоном,

Гавриил трубит трубой,

Рафаил за саксофоном,

Уриил гудит в гобой.

Внешние обстоятельства жизни меняются, но не меняются адресаты поэзии Хвостенко: Лев Гумилев, которому посвящено сильнейшее «Прощание со степью», А. И. Солженицын…

Крапчатый дятел, пятнистая тварь, конопатая иволга,

Гриб сатанинский, большая поганка румяная,

Жаба косая-кривая-хромая, змея многоногая подлая,

Многоголовая да многоглавая мерзкая гадина,

Ох, тяжело, нелегко, Александр Исаевич,

Так-то, вот так, Александр Исаич, Исаевич.

Здесь Хвостенко вновь прибегает к «словесному заговору». В этом приеме – отзвук и фольклорного, древнерусского, и русского классицизма. К примеру, Ломоносов в своем грамматическом размышлении:

Пугливы голуби из мягкого гнезда,

Угодность с негою, огромные чертоги,

Недуги наглые и гнусные остроги,

Богатство, нагота, слуги и господа…

Перечисление образов есть сочетание мазков – рисовать лучше не прямым описанием, но созданием атмосферы, в которой читатель (слушатель) сам сможет додумать и дописать картину.

Хвостенко часто применяет этот прием:

Пой, балалайка, серебряный лад, говорящие клавиши:

Волк человек человеку – лиса и медведь,

Бисера свиньи похмельным гусям не товарищи,

Пар барабана титан в самоварную медь.

(«Ностальгическая», 1980, АХВ)

Стихи этого ряда у Хвостенко – поэтический бред, волшебное плетение словес, эквилибристика высшего порядка. Если слова, по мнению Хвостенко, имели когда-то иное значение, не скрытое культурными слоями, то именно здесь, в цепи образов, мы сталкиваемся с довавилонским прочтением слова. Хвостенко отрицает Вавилон как таковой – не саму цивилизованность, но ее побочные эффекты в сознании людей:

Так споем в телескоп и об

Полосатой лошадке, чтоб

В балалаечной будке на дудке свистела струна,

Чтобы лад хоть не в лад звучал

По серебряным клавишам,

Чтобы конь дохромал, добежал, долетел, доскакал.

…И «Памятник» наконец нашелся:

Мне памятник поставлен мною снова,

я заново его воздвиг меж нас,

во тьме времен теряется основа,

как корни слова начиная с Аз,

Буки, Веди… Чтоб глаголов формы

поверженные прежде, устоять

могли бы снова посреди платформы,

назначенные мною здесь стоять.

Возвращение к предыдущим азбукам и языкам для Хвостенко – своего рода переход в отряд позвоночных, обретение некого держателя. Он словно пишет латинские фразы древнерусскими буквами, ставя все глаголы в будущее время:

Рабочий точки, запятой товарищ,

друг восклицательному и вопросу брат

я – тот же он среди словес пожарищ,

гиперболой возвышенный стократ.

В наш пышный век печатных схем и чеков,

значительней, чем полупроводник,

он нам вернет атлантов и ацтеков,

чтоб всяк из них к стопам моим приник.

И подивился б на кумир пиита,

что конусом уходит к облакам,

чтоб сам из первозданного корыта

создатель оды поклонился б нам81.

Памятник для него – гипербола, изваяние преувеличения, тяжелое вознесение. Свой век он называет «пышным», уподобляя его XVIII столетию, еще раз подчеркивая мысль, что Россия всегда живет в том веке, с его византийско-европейской пышностью, неумеренным роскошеством и степной дикостью. То же сохраняется и в языке, вбирающем в себя все, что возможно, чудовищно перекраивая впитанное и употребляя с великодержавной непосредственностью.

В этой связи интересно, как поэты – авторы «Памятника» видели распространение своего слова. Сам Гораций, а также Ломоносов и Фет не переходили границ Италии. Пушкин предрекал, что его назовут «и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой / Тунгус, и друг степей калмык». Державин видел распространение своего стиха по России: «от Белых вод до Черных, / Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал…» В этих же географических рамках остается и поэзия Ходасевича – но в его случае это почти космическое возвращение: «В России новой, но великой, / Поставят идол мой двуликий». Самую обширную тень отбрасывает «Памятник» Брюсова: прежде всего, это «и станов всех бойцы, и люди разных вкусов». Географически его поэзия проникает «в сады Украйны, в шум и яркий сон столицы, / К преддверьям Индии, на берег Иртыша…» И, наконец, «и немец, и француз / Покорно повторят мой стих осиротелый».

Хвостенко и здесь верен себе. Его возможные читатели – жители утраченных цивилизаций – атланты и ацтеки. Будущее, таким образом, – это прошлое. Или он предвидел возвращение золотых цивилизаций?

Еще при жизни Хвостенко один из его поклонников-журналистов написал, что такие поэты, как он, заканчивают свою жизнь в парке на скамейке с тремя франками в кармане. В жизни получилось не так романтично: московская больница № 61, диагноз «сердечная недостаточность», неухоженная могила на Перепечинском кладбище. Конец истории? Но впереди еще многое, и это описано самим Хвостом: «тут в нашем новом прекрасном мире, которого история не закончится еще много и много лет, наступит всеобщее процветание и благоденствие.

И мы поймем, что суть всех поступков наших – музыка».

Григорий Дробинин

АВАНГАРДНЫЙ ХРОНОТОП В ПОЭЗИИ А. ХВОСТЕНКО И НЕМНОГО О ВЕРПЕ

Творчество А. Л. Хвостенко обычно рассматривается историками литературы не обособленно, а в контексте неофициальной литературы, при этом понимается не как самоценное явление в литературе, а как фонообразующий элемент культурного явления литературы андеграунда. В связи с этим даже на уровне поэтов 1960‑х годов А. Хвостенко – наименее изученный поэт.

Безусловно, определение специфики развития русской литературы и, в частности, русского литературного авангарда необходимо для адекватного понимания процессов, происходящих в новейшей русской литературе. В