Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

в хранилище рассыпанных примет

усадьбы,

то свадьбу яблока глазного

празднуя с листом,

то слово

скрипом поворачивая к трели,

чтоб дерево легло мостом

от взгляда мысли

до зрачка свирели.

Близкое к той же теме стихотворение, «подслушанное» Рильке намного ранее – по-видимому, у того же «источника»:

Кто бы ты ни был, выйди вечером,

Из комнаты, где тебе знаком каждый угол;

Твой дом – последний там, где начинается бесконечность,

Кто бы ты ни был.

Потом, когда взгляд твой покинет порог

Дома, он медленно вознесет черное тенистое дерево

И оставит его в небе: хрупким, одиноким.

Так ты создаешь мир (и он будет расти и зреть, как слово,

Несказанное, неподвижное).

И когда усилием воли ты поймешь его смысл,

Только тогда глаза твои отпустят его на волю с нежностью…

(Р. М. Рильке. «Посвящение», перевод мой. – А. Г.)

Для обоих художников первична не филология, а физиология творчества: только так и можно «подслушать» «шум времени» и шум истины. В другом стихотворении Хвостенко об этом прямо говорит: «…суть языка отсутствие / (отсутствие формы)! / отсутствие времени / суть языка / (истина формы)! / о / время коррозии!» Еще одна характерная черта Хвостенко, свойственная настоящим, не вторичным поэтам, – предметность, ощущение фактурности материала.

Поэзия – пустая колыбель! —

весенний путь растаявшего мрака.

Земли кипеньем будущего злака

ложится звук в больничную постель.

Поэзия! Разбитый и больной,

сквозь шум воды твой госпиталь молчанья

я отыскал

Заметим: «госпиталь молчанья». «Соловей» Хвостенко понимал, что текучая субстанция поэзии только частью своей проявляется в метафорических бликах языка. А вот еще пример переноса внутреннего ландшафта на внешние явления (подход, характерный и для Рильке):

Свято дно, и святы труб

обгорелые бока

только вот не просит труп

черных крошек табака.

И в живописи, и в инсталляциях и скульптурах, собранных из найденных на помойке разнообразных вещей, и даже в музыке Хвостенко царит полное, тонко-профессиональное чувство фактуры материала, поверхности, звука.

Хвостенко был не просто хорошо пишущим поэтом: он был автором с собственными, хорошо продуманными и последовательно разработанными эстетическими концепциями. Для меня весь Хвостенко – в строках: «…Что было мыслью / диковинной, / и сочетанье слов / летящей речи / предсказывалось пением наречий – невидимых пичуг». Таким образом, стихотворение предсуществует в прозрачном «горном воздухе» (Мандельштам), его нужно услышать и дать свою вариацию на тему.

Взгляд на свое творчество он высказал так:

Душа моя, подслушав разговор,

мне непонятный, вспрыгнула на ветку,

себе избрав, по-видимому, клетку,

оставив мне темнеющий простор.

Многие стихи Хвостенко и целые циклы оживают при сплошном чтении – возникает эффект сродни тому, который бывает, когда поют песни под гитару, одну за другой, без перерыва. Как будто включают гирлянду, электричество начинает бежать по струне проволоки, и вспыхивают лампочки близко распознаваемых образов и метафор, одна за другой.

По-моему, Хвост как поэт, музыкант и исполнитель недостаточно понят и оценен. Помню многолюдный его концерт в сопровождении группы «Оберманекен» в Нью-Йорке, на уже упомянутой шхуне у причала Гудзона. Он смотрелся (и слушался) как российский Джим Моррисон в сопровождении – да простят меня «оберманекены» – вполне провисающей рок-группы. Пожалуй, наибольшее совпадение традиционного российского гитарного или поп-музыкального сопровождения с оригинальным «космополитно-романтическим, блюзовым» стилем Хвоста слышится в альбомах, записанных с группой «АукцЫон» (особенно в альбоме «Жилец вершин»).

Многие российские «рокеры» на самом деле рокерами не являются, а работают в жанре аранжированной авторской песни. С Хвостенко – ситуация обратная: он-то как раз по колебанию ритма, игре голоса, всей чувственности – «джазовый рокер», который вынужден был работать внешне в жанре авторской песни, чтобы быть услышанным. Правда, невозможно было бы собрать (и уж точно – представить себе выступающей) «нормальную» рок-группу в Ленинграде 1960‑х. Кроме того, Хвостенко (как и Высоцкому), думаю, были изначально интересны традиции народной «хулиганской», «блатной», «оппозиционной» культуры – например, альбом дворовых песен «Последняя малина», записанный в Париже в конце 1970‑х72. Но все же тексты его слишком сложны по образности, метафоричны, повороты неожиданны, а культурные отсылки слишком культурны для шлягеров авторской песни. (Здесь имеется в виду в основном всеядная традиция КСП – туристско-альпинистско-горнолыжная романтика, – правда когда-то, в 1960–1970‑е годы, помогавшая нам жить. Слова о культурных отсылках не относятся к таким образованным и «штучным» авторам, как Окуджава, Михаил Щербаков или Александр Левин.)

Любопытна связь поэзии Хвостенко с так называемой филологической школой (Михаил Еремин, Владимир Уфлянд, Сергей Кулле, Леонид Виноградов, Лев Лосев). Думаю, что Хвостенко и «филологи» встречаются на общей территории языка, подойдя к ней с разных сторон. Хвостенко прежде всего – музыкант, джазист, к тому же с тонким чувством языка. Как и у Хлебникова – два начала: математик, «вычислитель времени» и эмпирический, интуитивный поэт-философ: «…мир / – Только усмешка, / что теплится / На устах повешенного».

Как ни странно, у экспансивного и экстравертного Хвостенко много общего с таким герметичным поэтом, как Михаил Еремин. Процитирую начало одного из замечательных стихотворений Еремина, которое «живет» на той же загадочной территории, где и многие стихи Хвостенко:

Фонарь. Отсутствие. Аптека.

И ртутна наледь на металле

патрульного автомобиля.

В тарлатановых тюниках

метель разучивает па сколопендреллы.

Обоим поэтам свойственна удивительная передача предметности мира. Ландшафт как бы подсвечен внутренним светом, преломлен в призме особого зрения, органически сливается с языком стихотворения – им и становится: «Каждый сук, каждый сук-самоубийца живущего среди нас превращает в руку со стертыми пальцами, и стертыми пальцами трогает дно небосвода, стеклянное дно небосвода колодца – пейзажа» (Хвостенко).

Не случайно Хвостенко свой прекрасный текст «Дурное дерево» предварил цитатой из Евангелия – точнее, из Первого послания к коринфянам (1Кор. 14: 13–15): «А потому, говорящий на незнакомом языке, молись о даре истолкования <…> Что же делать, стану молиться духом, стану молиться и умом; буду петь духом, буду петь и умом». Ни от одного слова в этом «манифесте» художник не отступился за всю жизнь.

Вот Хвост в чистом песенном виде, в стихотворении «Колесо времени»:

Так поверьте, я счастлив, куражась в бегах торопливо,

и не приносит прощанья