Бывшие. Кольцо из пепла - Альма Смит

— … Я говорил, что этого нельзя допускать! Теперь получаем иск от этих… да, именно от них. Экологическая экспертиза? Какая экспертиза? Они купили какого-то карманного профессора! Это провокация!.. Нет, не дави. Сейчас давить — значит признать слабость. Ищи компромат на самого профессора. И на юриста, который подает. У них у всех есть скелеты в шкафу. Найди и аккуратно положи на стол. Пусть сами отзовут.

Он говорил еще несколько минут, потом связь прервалась. Последовала тишина, а затем глухой удар кулаком по столу. Амина замерла в коридоре. Новые проблемы. Новые враги. Экология — это было куда серьезнее, чем один злопамятный освобожденный. Это могло стать публичным скандалом, который не закроешь абонементами в дельфинарий.

Она не стала стучать. Прошла в свою комнату, но не могла уснуть. Он снова был один в своей войне. Но теперь она знала, что это не только его война. Это угрожала и той хрупкой нормальности, которую они с таким трудом выстроили для Мадины.

Примерно через час она услышала его шаги. Они прошли мимо ее двери, спустились вниз. Любопытство и тревога оказались сильнее. Она накинула халат и тихо последовала.

Он стоял на кухне у открытого холодильника, пил воду прямо из бутылки. Его спина, широкая и напряженная, была к ней. Он почувствовал ее присутствие, не оборачиваясь.

— Не спится?

— Ты тоже.

— Рабочие моменты, — он отхлебнул воды, закрыл бутылку.

— Это не звучало как рабочие моменты. Это звучало как новая война.

— Всегда есть новая война, Амина. Просто фронты меняются.

Он повернулся, облокотившись о стойку. При свете холодильника его лицо выглядело изможденным.

— Экологи подали иск против строительства терминала. Используют твои же аргументы, кстати. Про людей, про среду. Только в их исполнении это не забота, а дубина. Купленная дубина.

— И что теперь?

— Теперь — суды. Длительные, грязные, публичные. Идеальный инструмент, чтобы затянуть проект на годы, обескровить его, а заодно вывалять в грязи мое имя. И, как побочный эффект, нашу с тобой идиллическую картинку.

Он говорил с горькой иронией.

— Значит, нужно бороться.

— Я всегда борюсь. Но я устал, — это признание вырвалось у него неожиданно. Он провел рукой по лицу. — Иногда кажется, что это бесконечный бег по кругу. Одна стена, за ней другая. И за каждой — кто-то, кто хочет чего-то от тебя. Денег, крови, унижения.

Он смотрел куда-то мимо нее, в темноту кухни.

— Раньше это меня заряжало. Каждая победа была как наркотик. А теперь… теперь, когда я возвращаюсь сюда, я хочу не думать о стенах. Я хочу слышать, как она смеется. Видеть, как ты… — он запнулся, не закончив.

— Как я что?

— Как ты поправляешь ей волосы. Как ставишь эти дурацкие цветы в кувшин. Как смотришь на меня иногда, будто пытаешься разгадать, а не боишься. Это стало важнее побед. И это делает меня уязвимым. Потому что теперь есть что терять. По-настоящему.

Амина подошла ближе, остановившись в шаге от него. Близко. Опасно близко.

— Значит, мы защищаем это. Не картинку. А это. Не только твоими методами.

— Какими еще? — в его голосе прозвучало раздражение, но не злое, а беспомощное.

— Моими. — Она сделала еще шаг. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи и легкую горьковатую ноту усталости. — Ты сказал — союзники. Значит, мои методы тоже имеют право на существование. Давай попробуем не только давить и искать компромат. Давай попробуем сыграть на их поле. Экология? Отлично. Мы сделаем наш проект не просто законным, а образцово-показательным. Мы пригласим не купленных профессоров, а настоящих, уважаемых. Устроим публичные слушания с трансляцией. Вложимся не только в спортивную площадку, о которой ты говорил, но и в очистные сооружения, в озеленение. Сделаем так, чтобы их иск выглядел не борьбой за природу, а попыткой заблокировать прогресс и рабочие места.

Он слушал, не перебивая. Его глаза, прищуренные, изучали ее лицо.

— Это дорого. И долго.

— А суды и репутационные потери — дешевле и быстрее? Ты сам говорил — иногда пряник работает лучше кнута. Давай используем и то, и другое. Параллельно с их иском мы запускаем нашу медийную кампанию. О новом, ответственном бизнесе. О семье бизнесмена, которая поддерживает его. Мы превратим их атаку в нашу рекламу.

Он медленно покачал головой, но в его взгляде зажегся знакомый огонь — не гнева, а азарта.

— Ты становишься опасной, Амина.

— Я всегда была опасной. Просто моим оружием были терпение и тишина. Теперь я научилась пользоваться и другими.

— Где ты этому научилась?

— У тебя. Наблюдая. Ты — мастер стратегии. Я просто применяю ее в другой области. В области восприятия.

Он замолчал, обдумывая. Потом неожиданно улыбнулся. Настоящей, неотрепетированной улыбкой, которая на мгновение сбросила с него десять лет и тонну груза.

— Ладно. Попробуем. Но если это не сработает…

— Тогда будешь давить. Как умеешь. — Она сама удивилась своей смелости.

Он смотрел на нее, и его улыбка медленно сошла с лица, сменившись чем-то более серьезным, более глубоким.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он тихо. — Что я начинаю верить, что у нас может получиться. Не только это. А все.

Он протянул руку и коснулся ее щеки, там, где когда-то стер ее слезу. На этот раз прикосновение было не мимолетным. Оно было осознанным. Ладонь его, шершавая и теплая, прижалась к ее коже.

— Амина… я…

Звонок его телефона, лежавшего на столе, резко взрезал тишину. Он вздрогнул, отдернул руку. Реальность ворвалась обратно грубым, настойчивым трезвоном.

Он посмотрел на экран, лицо снова стало маской деловой сосредоточенности.

— Мне нужно ответить. Это важно.

— Я понимаю. Иди.

Он взял телефон, вышел из кухни, уже говоря в трубку жестким, командным голосом. Амина осталась одна. Она прикоснулась к щеке, где еще чувствовалось тепло его ладони. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах звенело от собственной дерзости и от того, что он не сказал.

Она подошла к окну. На улице было темно. Где-то там зрели новые угрозы, новые битвы. Но здесь, на кухне, только что произошло нечто более значимое. Она не просто предложила стратегию. Она перестала быть пешкой на его доске. Она стала игроком. И он это признал. Более того, он прикоснулся к ней не как к союзнику. Как к женщине.

Это было страшнее любой угрозы. Потому что означало, что игра перешла на новый, неизведанный уровень, где правила еще не написаны, а ставки стали непомерно высоки. Не только безопасность, не только покой.