Навья княгиня - Виктория Александрова

— Что-то ты долго, — вдруг сказала Завета — она разбирала короб, доставая оттуда завёрнутую в шерстяные ткани глиняную посуду.

— Грязно в лесу, — отозвалась Вельмира тихо. — Дождь же был, тропинку развезло, у меня вся понёва ухлёстана…

— А не встретила ли ты кого-нибудь? — Яга, закрыв короб, поднялась и взглянула на девушку сверху вниз. Той пришлось поднять голову… и, наверное, сказать правду тоже придётся.

— Воевода Мстивой Пресветич приходил, — пролепетала Вельмира, — сказал, что… что князь Богомил с сыном погиб. Война с дубянами была. Надо бы похоронить их, вот тебя и зовут.

— А больше он тебе ничего не сказал?

Да, утаивать что-то от Заветы не выйдет. Вельмира предполагала, что эта женщина была вещей, — и не удивилась бы, окажись это правдой. Видеть будущее в воде, гадать на чертах и резах или вылавливать предсказания во снах многие могут, но не каждый верно истолкует, не каждый поймёт, что правда, а с чем боги пошутили, обманули… И не каждый безо всякой воды догадается о том, что произошло в его отсутствие.

Хотя позже Вельмира поняла, что дело было вовсе не в вещем даре Заветы. Князь погиб и сын его тоже, о смерти младшего княжича и так давно известно, а значит, княжий стол пустовал. И справедливо было бы предположить, что его позовут на него именно Вельмиру.

— В княгини меня кличут, — призналась она, сжимая ладони коленями. — Некому больше… Я — единственная наследница отца.

— Ты больше не княжна и не наследница, не дочь племени победичей, — напомнила ей Завета строгим голосом. — Ты — будущая жрица Марены, яга, для того мира, что на правом берегу Воронца, тебя не существует. Ты это знаешь — и они это знают.

— Заветушка, — Вельмира встала и прикоснулась к плечу отвернувшейся жрицы, — можно я с тобой хотя бы на тризну схожу? Увижу, как ты это делаешь… Как ягать нужно. Я же только на словах об обряде знаю…

Княжеская дочь должна сменить жрицу в час её смерти… Для этого Вельмире придётся пройти последнее испытание, самое важное и сложное, проявить свои навыки и доказать, что она и вправду избрана Мареной. Но как же ей пройти это испытание, если она не умеет самого главного — провожать души на тот свет?

Завета не ответила. Она отошла к углу избы, поправляя распущенные волосы — рыжие, как огонь, с небольшими седыми прядями. У неё, в отличие от Вельмиры, не было ни очелья, ни колец, бус на шее и обручьев на запястьях она тоже не носила. Единственным украшением жрицы была обереговая вышивка на вороте рубахи и пояс, завязанный одним узлом, как у покойника. Но при этом она не запрещала носить Вельмире и другим девушкам очелье и кольца, завязывать пояс двойным узлом и изредка, в праздничные дни, надевать на шею скромные бусы — один из даров, что передали им люди из Воронца. Правда, понёва у Вельмиры, как и у Заветы, была не червонной, а синей — в мире живых такие понёвы носили женщины, больше не способные родить дитя. Вздевалку, в отличие от рубах, она никогда не вышивала, и верхнее платье всегда оставалось белоснежным, как покров самой Марены.

— Видела я недавно сон, — заговорила вдруг яга, и Вельмира вздрогнула — голос её доносился из тёмного угла, будто из иного мира, из владений Кощеевых… — Видела, что налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю победскую, от Воронца до реки Колодки.

«Это я», — мелькнула мысль. Соколы — воины княжеской дружины. Вороны — дубяне, которые уже давно хотят присоединить земли победичей к своей державе. Им покорились и берестяне на севере, и летичи на западе… Остались лишь победичи на востоке и холмогорские славяне, жившие на северном краю славянской земли, близком к варягам. Но тех дубянам не одолеть: больно уж они далеко, да и сил у них немало. А вот победичи, видимо, казались им лёгкой добычей.

Истолковать этот сон было просто, но в то же время Вельмира понимала, что здесь явно кроется что-то ещё… Что-то тайное и в то же время очень важное. Суденицы не дают простых ответов, их нужно разгадать, и неизвестно, получится ли. Вельмира задумалась и едва не пропустила мимо ушей то, что говорила Завета дальше.

— Если уйдёшь и княгиней станешь, — её голос звучал глухо, будто из-под воды, — то дай мне слово, что свою старшую дочь вместо себя ко мне пошлёшь, когда она понёву наденет. Я-то уж дождусь… Лет десять ещё поживу точно, да и Нежданка с Дарёной со мной останутся.

Вельмира невесело усмехнулась. Нежданка и Дарёнка были сиротами, куда им деваться? Правда, старшими жрицами им не стать, тут знатное происхождение нужно, родство с самим Дажьбогом, чем эти девчонки похвастаться не могли. Поэтому Завете действительно придётся ждать новую княжну, причём желательно созревшую, в понёве…

Сейчас рождение этой самой дочери казалось Вельмире почти невероятным. Да, если она станет княгиней, то непременно выйдет замуж — нельзя племени без князя-мужчины, а ей — без мужа, защитника и опоры. А потом и дети пойдут… Но вдруг будут рождаться только мальчики? А если и родится девочка, то каково будет отдать её на воспитание Завете… Вельмира представила, как разрывалось сердце княгини Светорады, когда та провожала свою единственную дочь в лесную избушку, и вновь почувствовала горячие слёзы в глазах.

Впрочем, до этого ещё далеко. Она пока даже не была уверена, что правда хочет вернуться. Жизнь в лесу была такой размеренной и привычной, а что ждало её там, за мостом, на другом берегу Воронца? Война с дубянами, сложные решения, споры с боярами и старейшинами… Хозяйство, княжение, полюдье, бесконечные просьбы от смердов и горожан… Праздники, обряды, песни и хороводы… Вельмира даже улыбнулась, подумав о последнем. Она знала, что всё это существует где-то там, в другом мире, где её, казалось, уже забыли и никто не ждал. Но при этом не представляла себя участницей этот дел. Она немного помнила, как отец вершил суд, как он разговаривал с людьми — боярами и пахарями, — как мать-княгиня начинала зажинки…

И что же, теперь ей придётся делать это всё самой? Её никто не учил, ей должны быть ближе похоронные обряды, чем зажиночные, а простых девичьих песен она уж и не помнила — в памяти отложились только