Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Кто?

— Ну арабы... Такие же?

— Такие же.

— Здорово! — Миша потер глаз. — Я подозревал это. А я, знаешь, в той комнате живу, — он снова чмокнул ее в щеку.

— Ну и что?

— Ничего. Я и жениться могу.

— На мне? — Теперь и Лора улыбнулась.

— Могу и на обеих. Обе вы хорошие... Настоящие драгуны. Вам бы бакенбарды еще!

— И что мы будем делать? — Лора смеялась.

— А все! — Он потрогал ее ушко. — Я вам дрова буду колоть, воду носить... Полочки всякие прибивать.

— Нам не надо... полочки. — Она убрала его руку.

— А у меня есть еще план, — живо откликнулся Миша. — Одного секретного завода в Тамбове. Мы его арабам продадим. Ну?

— Отойди, — Лора смеясь отталкивала его.

— Ну хорошо! — воскликнул он горько. — Ну что тебе стоит? Один только раз без денег жалко?

— Жалко, — она отталкивала его, обернувшись к Диане, смеялась все.

— Ладно. — Миша встал, достал из кармана тетрадку. — Сколько это стоит? Ну?

— Сто пятьдесят долларов. — Она смотрела на него весело. — Ладно, для тебя сто!

— Один раз — сто долларов? — Он прошелся. — Ладно! — Протянул ей тетрадку. — Это мой рассказ, я оцениваю его скромно долларов в триста...

— Отойди. — Она хохотала, вытирая слезы. — Дырку зашей.

— Боже мой, — он повернулся к Андрею. — Боже мой! Боже мой, мне не верят.

Они ушли, уехали в черном лимузине, и Таня вместе с ними. Андрей зашел к Мише, они сели, закурили, глядя друг на друга...

Когда Таня вернулась, Андрей и Миша расставляли на полу пластилиновые фигурки.

— Что это? — Таня взяла одну из них.

— Не трогай. — Андрей отобрал у нее фигурку. — Это всадник.

— А где же ноги? — Таня снова взяла.

— Не трогай! Ног у них не видно, они едут полем в высокой траве медленно, шагом. И солнце встает.

— Ты что, обиделся? — Она погладила его по волосам. — Ну хочешь, я верну им все эти тряпки... Миша, ты чего такой грустный? Ты им понравился очень, хочешь я дам тебе телефон?..

— Вот еще... — отозвался Миша. — Бог с ними, они, конечно, знатные, но бегать за ними, переживать... Я одно знаю, надо не суетиться, а сидеть на месте. И все, кто тебе нужен, сами пройдут перед тобой.

— Дай ей яблоко, — тихо сказал Андрей.

— На, смотри, — Миша протянул ей ладонь. — Видишь?

— Что?

— Яблоко. Неужели не видишь? — удивился он.

Таня засмеялась.

— Да вот же оно. — Он привстал, разглядывая свою ладонь. — Оно пахнет первыми морозами, а здесь сбоку на нем крапинки. Это мое яблоко, никто его не украдет и надкусить не сможет, — он говорил тихо, серьезно. — Захочу и подарю его тебе, ты сможешь хрустеть им и радоваться, а захочу закину за Урал...

Таня не смеялась больше.

— Или превращу его в луковицу. И скормлю им. — Он вдруг нагнувшись поднял одеяло, заглянул под диван. — Здесь у меня живут два гнома и коза, когда мне хорошо, они радуются, как я, а когда плохо, я заставляю их по очереди заниматься скотоложеством с козой... — Он засмеялся тихо. — Вот сегодня я их всех троих в комсомол принял...

Андрей усмехнулся, посмотрел на Таню. Она сидела замерев, глядела на него, широко раскрыв глаза, изумленно, словно увидела только сейчас, вдруг всхлипнула будто. Она подвинулась к нему, поцеловала куда-то ниже глаза, обняла, все целовала его лицо и смеясь вхлипывала, крупная слеза катилась по щеке, она обняла его крепко-крепко...

Миша встал тихо с дивана, ушел. И гномы ушли. Они сидели вдвоем на полу, пух тополиный летел из окна, кружился на полу, где всадники шли по брюхо в высокой траве. И светило солнце...

Ночью она лежала тихо, едва дыша, и все глядела на окно, на светлое небо.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Ты не спишь? Не знаю... Мне страшно. Я вдруг вспомнила все. Все...

— Не бойся. Они не найдут нас...

— О чем ты пишешь? Дай мне почитать.

— Зачем тебе?

— Интересно...

— Ну ладно, потом как-нибудь... Ничего особенного...

— Скажи, а правда то, что говорил Миша?

— Он же шутил...

— А я верю... Мне страшно. Давай выйдем на улицу... Сейчас нельзя лежать. Что-то происходит, я чувствую...

Где-то стучала и стучала машинка. Кто-то печатал всю ночь.

Они вышли, на Каменном мосту прямо над сонной рекой машина шурша ушла по чистому, вымытому асфальту, сразу стало тихо.

Было часа четыре утра. Июньская светлая ночь, кругом ни души, чистые мостовые, Замоскворечье, беспорядок крыш, колоколен за спиной, а прямо перед ними красный и чистый казавшийся пустым Кремль. Сирень на набережной, на небе тихие сиреневые тучки, гладкая густая вода под мостом.

Они сели на парапет, Андрей тихо обнял Таню, запахнув на ней кофту. В Замоскворечье неистовствовали птицы.

— Посмотри, как хорошо, — он поцеловал ее в волосы. — Какое чудесное утро...

Она молчала, все глядела на Кремль.

— Нет, — повела зябко плечами. — Мне страшно... Посмотри, какой неживой, мертвый Кремль...

— Ну что ты, Таня, все спят просто... Сегодня воскресенье к тому же.

— Нет, — она так же серьезно покачала головой. — Они не спят. Они ходят по длинным коридорам... Вон там, смотри! Они видят нас... Что, думают они, спрятались? Не спрятаться... Они видят нас... Андрей! — Она обернулась к нему. — Я ни за что не вернусь в тюрьму! Понимаешь?..

— Понимаю... — Он погладил ее. — Они не найдут нас...

— Им не надо искать нас... Мы и так... здесь, у них... Они просто играют... А захотят, и мы опять все будем заниматься скотоложеством... — Она засмеялась холодно, зло.

Андрей прижал ее к себе, огляделся с тревогой...

— Чушь какая... Ничего они не могут, лежат, ворочаются сейчас, снотворное глотают... Несчастные старики. А мы, мы можем делать что угодно... — Он засмеялся вдруг.

— Что?

— Я подумал сейчас, как один из них, самый важный, проснулся... и нос