Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Пусти! — закричала она. — Пусти!

Они порезались оба, но Андрей отнял стекло, швырнул в коридор, и тогда она укусила его за палец.

— Дура! — заорал он, замахав рукой, глядя на нее с ненавистью. — Дура! Хоть вся изрежься, только не здесь!

Она засмеялась, глядя на него, приподнялась, лизнула его в руку. Он отскочил.

— Вылезай!

По-прежнему смеясь, она выбралась из раковины, мокрая, шлепая босыми ногами, прошла в комнату, легла, укрывшись с головой.

Он, взяв укушенный палец в рот, ходил по комнате, поглядывая на постель. Она лежала тихо.

Он все ходил и ходил. Потом сел, зевнул. Взял какую-то книгу, попробовал читать, снова встал. Походив еще, потрогав гамак на стене, он присел рядом с ней, осторожно отвернул одеяло. Она спала, закрыв лицо ладонями.

V

Утром она разбудила его, уже одетая и умытая. Он сел оглядываясь, ничего не понимающий, с тяжелой чугунной головой.

— Господи, еще же рано... — и замолчал, увидев завтрак на столе, порядок в комнате, вымытые до глянца полы...

Высокие редкие облака висели в высокой голубой глубине, и все было зеленое, чистое и такое яркое. Он протер еще глаза, Таня шла рядом с ним, спокойная, не удивлявшаяся ни рыжим цветам в траве, ни апельсинам в ящиках, выгружавшихся на углу, ни всему этому блеску и празднику.

Они зашли в институт, он оставил Таню внизу, сам пошел наверх показаться в деканате. Институт шумел; останавливаясь, здороваясь с разными людьми, Андрей постепенно оживлялся, сон и гул в его голове проходили.

В деканате его поругали, но не сильно, во всех людях чувствовалось какое-то веселье и радость от наступавшего лета. Выйдя, он с удивлением увидел на лестнице среди оживленно разговаривавших девочек-актрис Таню. Она курила и улыбалась так, словно давно училась здесь. Увидев его, она попрощалась с ними, подошла, улыбаясь чему-то. Он огляделся, стесняясь ее.

— Ты что, знакомых встретила? — Они пошли вниз.

— Да нет... Это что, правда, актрисы? И что же они одеваются так? — она посмеивалась тихо.

— Видишь ли... здесь не принято следить за одеждой.

— Не следить тоже нужно уметь... — Они вышли на улицу.

В маленьком универмаге за институтом она огляделась:

— Слушай! У меня же ничего нет. Совсем ничего!

— Покупай, — ответил он. — Покупай все, что тебе нравится.

— Все-все? — она засмеялась.

— Все.

— Ты что, ограбил кого-то?

— Нет. Просто взял, занял. Пусть это тебя не волнует.

И началось. Сначала она купила простую сумочку и попросила у него деньги, чтобы расплачиваться самой.

— Так интереснее...

Затем обошла все прилавки, осмотрела все платья, кофты, туфли, платки и даже шубы.

— Бог мой, шубу-то зачем? — Он с удивлением шел за ней, следил за ее быстрыми движениями.

— Должна же я знать, что у вас носят!

На такси они поехали в центр, в универмаги. Теперь она беспрестанно крутила головой, смеясь, оглядываясь.

В гудящей толпе многоэтажного магазина она схватила его за руку, чтобы он не потерялся, потащила быстро сквозь толпу, как ребенка, иногда вдруг вставая и без стеснения разглядывая какую-нибудь женщину с ног до головы, и, когда та оглядываясь отходила в сторону, бежала смеясь дальше, по-прежнему не выпуская его руки...

— Господи, здесь же ничего не выберешь!

Они встали у стола с женским бельем, на столе лежало множество всяких бюстгальтеров, пантолончиков, какие-то кружева и что-то совсем уже воздушное и ажурное. Она смеясь легко перебрала все эти нежные прелести, нанизанные на один суровый шнурок, по-видимому, чтобы не утащили, Андрей машинально тоже что-то потрогал...

— Боже мой, ну какие же все дрова! Ладно, вот это, вот это и... — она взяла быстро трусики и приложила вдруг их к Андрею разглядывая.

— С ума сошла! — он оттолкнул ее оглядываясь.

— Хорошо, и вот это. Тебе нравится?

Они вышли, встали, ловя машину. Кроме белья, она купила всего лишь какой-то ремешок.

— И это все? — спросил он с иронией.

— Ах, но ведь больше ничего нет... — она отошла тотчас, заговорила с какой-то девицей.

После этого они объехали еще десяток магазинов. Андрей, одуревший от беготни, от толпы, оставался теперь на улице, курил или просто ждал в такси, но она неизменно возникала вдруг откуда-то, смеясь хватала его за руку, тащила в какую-нибудь очередь, в самую толпу, и люди расступались почему-то, пропускали их.

— Смотри, смотри! — кричала она звонко, взяв какие-нибудь брюки. — Боже мой, какая пошлость! Не берите! — советовала очереди.

Она затащила его в парикмахерскую, усадила его в кресло и, стоя позади него, веселая, сама показывала, как его подстричь, причесать, потом подстриглась сама.

Она выбежала на улицу, порозовевшая, какая-то светлая, он курил прохаживаясь, встал, глядя удивленно. И никакой прически она не сделала, лишь чуть остригла тюремные пряди, но волосы легли как-то просто и ладно, лихо, совершенно при этом изменив ее тонкое лицо, которое показалось ему вдруг удивительно милым и нежным...

Она купила ему рубашку, туфли, заставила его примерить костюм, он отказался, но она просто затащила его в кабинку, смеясь сама сняла с него пиджак, даже пыталась помочь расстегнуть ему брюки. Он, смеясь тоже, отбивался от ее длинных ловких рук.

Светлый летний костюм неожиданно пришелся ему, сидел просто, но как-то очень с шиком. Оглядев его, она тут же сорвала этикетку с костюма, с рубашки, скатала все его старые вещи, вынесла, бросила в корзину для мусора.

— Что ты делаешь? — он склонился над корзиной, достал из кармана паспорт.

— Ну, милый мой, нельзя же быть таким уж студентом!

Он прохаживался на улице, курил все, поводя шеей в новом воротничке, поправлял не нравившийся ему ремень, чувствуя себя неуклюжим, деревянным.

— Ну пошли скорей, я есть хочу!

Он отступил и замер...

Женщина стояла перед ним, изящная и стройная, строгая, в простом, но необыкновенно идущем ей светло-голубом платье, обрисовавшем ее упругие свободные груди, тонкую талию, тугие бедра, длинные легкие руки в простых браслетах; тонкая, чистая шея охвачена голубенькими бусами, и лицо, удивительное лицо...

И девочка стояла перед ним, просторный белый жакет небрежно наброшен на плечи, острый бандитский локоток отставлен лихо, рука в кулачок, простые туфли без каблука на длинных подвижных ногах, и вся подвижная, легкая, стремительная, смеется, глядит на него лукаво...

— Ну что смотришь, гангстер?.. Идем есть?