Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Скажите мне, дураку, — он глядел на ее голую спину, на голые бедра. — Вы что там, золото ищете?

Девушка перебирала камни в воде, не обернувшись, не прекращая своей медленной работы, ответила сухо:

— Не останавливайтесь, идите. У нас свои дела, у вас свои...

Лора загорала и купалась без лифчика, когда они уходили плавать, Таня, стесняясь, тоже снимала свой за камнем.

Андрей и Миша курили на песке, глядели на них.

— Ну как ты с Лорой? — спрашивал Андрей.

— Да бог его знает. — Он пожимал плечами. — Она такая хорошая, такая ласковая. Мы с ней лежим, шепчемся всю ночь.

— Как честный человек, ты теперь должен жениться... А как же все твои предшественники?

— А они мне как братья будут. — И они смеялись, уткнувшись в песок.

Они уехали в августе, Андрей и Таня проводили их на катере до самого Адлера. В аэропорту они обнялись.

— Ну вы не задерживайтесь, — сказал Миша Андрею. — Буду в Москве ждать. Как объявитесь, поедем ко мне в Тамбов. А потом уж в Америку...

— Ты поедешь в Тамбов? — Таня поцеловала Лору.

— Нет, что ты... Работать надо... Ну ладно, еще раз счастливо вам. Прощайте.

Андрей и Миша стояли все.

— Да ладно, — сказал Андрей. — Дней через пять приедем уже...

— Конечно, — Миша хлопнул его по плечу, все не уходя. — Ты уж это, поосторожней...

— Ладно... Агузаровой, если увидишь, привет...

— Ладно... Пойду.

— Ладно... Иди... Иди уж... В комнате приберешь хоть...

— Ладно...

И сразу стало пусто. Они пошли в какой-то ресторан, сели за открытым столиком. Заиграла музыка, кругом веселились. Андрей все курил, Таня смотрела куда-то в сторону.

Подошел огромный кавказец, удивительно похожий на того в Оренбурге, пригласил Таню танцевать. Она пошла. Андрей, усмехнувшись, поправил ворот рубахи и, не прикасаясь к вину, еде, все курил, курил.

А ночью в темноте, когда снова собирался дождь, они вышли из машины в ущелье и услыхали крики и ругань. Таня, испуганно прижавшись к нему, взяла его за руку, они прошли мимо группы усатых угрюмых абхазцев. Один из них стоял с сигаретой, держал за волосы некрасивую худую русскую девицу. Она смотрела по-совиному на Андрея зло и затравленно, но на помощь не звала. Они прошли. Позади них снова зашумели, заговорили.

В комнате он сел, закурил, глядя в пол.

— Ну что ты, — Таня погладила его. — Она сама виновата. Я ее видела уже... В машинах каталась...

Андрей встал, достал чемодан, быстро развернул в тряпках части «марголина», сложил их, загнал обойму.

— Андрей, я прошу тебя! Ну зачем?

— Не знаю... — Он отвел ее руки. — Ну а как еще?

Она пошла за ним. Спрятав пистолет под пиджак, он подошел к мужчинам, все стоявшим в темноте у ручья, вошел в круг.

— Стой, сука, стой, тварь... — говорил тот, что держал девицу за волосы.

— Отпусти, — тихо сказал Андрей.

Они все смотрели на него молча, сдвинувшись кольцом.

— Она блядь, — сказал мужик, не выпуская ее волос.

— Чего ты хочешь? — Его толкнули в затылок не сильно.

Кто-то маленький потянул его за пиджак.

— Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?

— Андрей! — крикнула из темноты Таня.

Андрей медленно достал «марголин», взвел затвор, вытянул его в руке, медленно отходя от них в сторону.

Они с удивлением смотрели на пистолет.

— Пошли, — сказал он едва слышно. — Пошли все тихо... Сейчас положу.

Они отошли, пятясь в темноту, встали там, дыша тихо. Андрей взял девицу за руку, повел в дом. Таня пошла рядом.

В комнате он закрыл окна, задернул шторы, сразу стал собирать вещи. Таня молча принялась помогать ему.

Девица села на стул, безучастно шмыгнула, смотрела на них равнодушно. Андрей закрыл чемодан, застегнул сумку, оглянулся, снял с вешалки мокрый купальник.

— Если хочешь, до города поедешь с нами.

— Не поеду я... — ответила она равнодушно. — Не хочу.

Андрей смотрел на нее. Таня подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ты хоть здесь побудь до утра, — сказала она.

— Чего я буду сидеть? У меня своя комната есть... — Она встала, взяла плечики со стола. — Я вешалку у вас заберу... У вас и так много... — И пошла к двери.

Андрей смотрел ей вслед...

Они ушли. За домом перелезли через изгородь, прошли холмом в черной чаще, оттуда вышли на дорогу, огляделись.

Было пусто, накрапывал дождь. Их подобрал маленький грузовик, до города они тряслись в мокром кузове. На автостанции они пересели в легковую машину...

В Адлере они снова взяли машину. Шел дождь, на серпантинах машину выносило на противоположную сторону. В туннелях свистел ветер. Они сидели тихо, прижавшись друг к другу. Андрей гладил ее волосы.

В Туапсе они уже на ходу сели в переполненный вагон московского поезда.

VIII

Вышли из гор в кубанские степи, справа балки да холмы в бурой траве, слева желтое жнивье, все мокро, тучи рваные, за рекой туманится желтый дождь, бабы в подсолнухах.

Народ качается в сонном пыльном вагоне, зевает на тусклые стекла, слушает с испугом худенького мужичка с волосами на прямой пробор, его тихий, монотонный голос:

— Они были всегда при всех царях, при всех правительствах, всегда в ремесле, в искусстве... Они первые выехали из Киева, а теперь пугают Библией. И падет на землю звезда, и имя той звезды — Полынь... Полынь — Чернобыльник... Молот-Камень... Метро-то под Кремлем прорыли, под землю теперь провалятся... А чьи святые в церкви? Кто нам преисподнюю подарил... Крестом крестимся...

— Поспи, — шепнул Андрей Тане.

Она покачала головой, все сидела, сжавшись в углу, глаза блестят, губы сухие, обметанные...

— А как же Горбачев? — испуганно оглянувшись, спросила мужика бабка. — Неужто не видит он всего?

— Видит, да только стреляли уж самого... Один он, убьют и нету...

Через проход за столиком ехал молодой попик, весь в черном, лицо озорное, мальчишеское даже, в бороде. Бабка-богомолица, ехавшая с ним, привстав закрывала от чужих столик, мазала ему маслице и черную икорку, лупила яички, сало резала тонко, шептала все что-то и из белой бутылочки в стаканчик наливала...