Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Они сидели молча. Доктор глядел в стол, перебирая бумаги. Потом протянул ему билет.

— Спасибо тебе.

— Следующий! — крикнул тот, не глядя на него. — Палата во дворе, на первом этаже... Смотри...

В палате, простой деревянной комнате, на койках с капельницами лежали еще две женщины. Таня лежала у окна, бледная, испуганная, попыталась встать, когда он вошел.

— Лежи. — Он обнял, приподняв ее худую, в больничном белье, прижал целуя.

Старая сестра, стоявшая в дверях, покачала головой, вышла. Женщины на койках отвернулись.

— Прости меня, — прошептала она. — Я сама не знаю, как это вышло. Господи, я так ждала тебя...

— Лежи. — Он погладил ее волосы. — Тебе лучше?

— Да. Нам надо ехать? — Она хотела встать. — Я сейчас.

— Лежи. — Он уложил ее, наклонившись, целуя ее лицо, зашептал: — Как стемнеет, открой окно, я буду ждать...

Она засмеялась тихо, обняла его:

— Опять убежим... Господи, давай поедем домой, ладно? Я уже не хочу ни в какую Америку, только домой...

— Ладно...

Когда стемнело, он высадил ее в окно прямо в больничном халате, поддерживая, провел через черемуху к дороге, где стоял, не глуша мотора, грузовик.

— Знаешь, они не спят, — смеясь слабо сказала она. — Они пожелали нам счастливого пути...

Водитель, усатый мужик, гнал машину всю ночь, переодевшись, она спала на плече Андрея, иногда целуя его во сне в шею. Когда вышла заря, она проснулась. Он показал ей бурые степи, сказал:

— Не бойся, теперь все будет хорошо. Это все уже наши земли, казачьи. Сначала кубанские, там донские, там астраханские, а за ними — Гурьев и вверх по Уралу наши, уральские... Здесь не выдадут... А? — Он повернулся к мужику. — Как казаки?

— А чего казаки? — отозвался тот. — Было бы куда... Снялись бы да пошли снова...

В Гурьеве, купив билеты на поезд, они, чтобы не ждать на станции, вышли через толпу казаков, прошли через маленький шумный базар в тихие переулки. Он не сдал вещи, нес в руке, настороженно оглядываясь на углах.

Был тихий душный вечер, пыль лежала на тополях, на вишнях, во дворе старого дома, на куполах маленькой яркой церкви, ласточки ныряли с куполов...

— Давай зайдем, — предложила она. — Поставим по свечке.

Они вошли, Андрей поставил чемоданы, купил у бабки несколько свечей. В церкви было тихо, пусто, за клиросом ходил кашляя священник, в стороне молились две старухи, косились изредка на солдата, стоявшего у стены.

Обходя грубо малеванные иконы в крашеных рамах, они по очереди поставили коричневые свечи испуганно глядевшему на них Николаю Чудотворцу, худенькому, похожему на мальчика Георгию Победоносцу, огляделись, не зная, кому поставить еще.

Таня засмеялась, Андрей, поглядев на нее, наклонился, поцеловал ее, еще раз, долго...

— Здесь же нельзя... — сказала она, не отпуская его рук, глядя с грустью. Глаза ее открылись вдруг широко.

Не сговариваясь, они быстро вышли на улицу, забрав вещи, спеша, почти бегом, пересекли улицу, пугая летучих мышей, прошли двором в какой-то темный подъезд и здесь, задохнувшись, бросив чемоданы, обнялись крепко-крепко, прижавшись друг к другу. Андрей дрожащими руками, расстегнув, потянул наверх ее платье.

— Господи. — Она тихо, беззвучно плакала и неловко помогала ему. — Господи, это нехорошо, вот так в подъезде. — И тут же зашептала горячо: — Скорей поцелуй меня, скорей, я хочу, скорей, скорей...

Что-то мешало ему в руке, перегнувшись через нее осторожно, он положил на пыльный подоконник горячие слипшиеся свечи...

IX

Они ехали по грейдеру вдоль пустых пшеничных полей, свернули у забытого богом поселка, где мазанки и скотники стояли в беспорядке без зелени как попало и на кучах навоза играли грязные дети, съехали с холма в горчичное поле, за полем пошла высокая трава, озера в камышах, с озер, крича, взлетали серые цапли.

Хутор стоял в такой глуши, что по пути им дважды пришлось поднять в чаще стаи жирных желтых куропаток.

Григорий, двоюродный брат Андрея, худой высокий мужик, сам вышел навстречу, обнял Андрея, кивнул Тане, понес их вещи в просторный бревенчатый дом, стоявший на высоком из степного камня фундаменте. Двора не было, и забора не было, дом крыльцом уходил сразу в высокую траву, тропинка вела к сараям, где стоял мотоцикл, к бане, а слева за бугром, на котором стояли еще два таких же русских дома, в длинном чистом озере плавали, ходили берегом гуси.

В горнице сели, заговорили не спеша. Жена Григория бойко накрывала ужин, старший сын пошел затопить баню.

— Дома как? — спросил Григорий.

— Ничего. Мать, отец живы, слава богу, привет передают.

— А откуда едешь?

— Из Москвы. На море были, вот заехали по пути.

— Домой?

— Да, — Андрей неопределенно кивнул. — Таня захворала... В себя придет, и поедем. А ты все в колхозе?

— Да, электриком так и работаю... Хозяйство вот держим, две коровы да прочее.

— А гуси на озере твои иль соседские?

— Да бог его знает, уже запутались отличать. Берем, режем, когда надо, а кто на зиму придет, тот, значит, и свой.

— Да, гусей тьма у вас.

— Это мало. Весной подохли больше, то ли болели, то ли грязь какая, отравились чем.

— Какая же грязь у вас?

— Хватает. Везде теперь грязно. Дождь пойдет, волос лезет. — Он поводил по жестким с проседью волосам. — Кепку стал носить...

Ночью после бани выпили, накинув ватники, пошли тропинкой за сараи. Таня в простой деревенской юбке помогала жене Григория доить коров. Ожившая, она улыбнулась, выглянула из хлева им вслед.

За сараем сели на доски, закурили. Мычали коровы, где-то впереди за чащей загудело трубно.

— Чего там? — спросил Андрей.

— Урал. Баржа по реке идет, вверх, в Уральск...

— А за Уралом какие места?

— Наши. Станица Чапаевская там...

Помолчали. На бугре забрехала собака.

— Ну рассказывай, — брат глянул на него.

— Чего?

— Чего... Прятаться будешь или как...

— Не знаю... Уедем мы... Вот домой заедем, повидаемся.

— Куда? На море, что ли, опять...

— Не знаю... Думаю в Америку уехать... Да ты не смейся.

— Я и не смеюсь...

У светлой глади озера гоготали, возились бесчисленные гуси. Чайка