По ту сторону защиты и нападения - Сергей Владимирович Кудрявцев

между чтением проповеди и, скажем, оккупацией страны? Или между наказанием ребёнка, вручением престижной награды и финансовой аферой? Масштабы, характер и последствия повсеместных людских схваток бесконечно разнообразны. Но все они в конечном счёте лишь симптомы одного и того же, из чего произрастают и войны, и социальные иерархии, в том числе те, с которыми пытались разобраться марксизм, фашизм, анархизм и теперь возятся их общие дети. Из него же – и антииерархизм, и даже, увы, аиерархизм. И его, хотя бы даже временно, не устранить, подобно эпидемиям, тюрьмам, деньгам или президентам.

Явление третье

Появляется Константинов, он же Тейяр де Шарден. Он расставит все акценты.

Тейяр де Шарден (победоносно)

Кроме как путём объединения всех в один общий мозг.

Авторитарьянц

В одну голову? (Голове казака.) Не в твою ли?

Голова казака

В единый мозг, который будет вместилищем автономных сознаний?

Тейяр де Шарден

Объединение всех в гармонизированную общность сознаний, эквивалентную своего рода сверхсознанию. Срастание элементов и срастание ветвей. Земля не только покрывается мириадами крупинок мысли, но окутывается единой мыслящей оболочкой, образующей функционально одну обширную крупинку мысли в космическом масштабе. Чтобы быть полностью самими собой, нам надо идти в направлении конвергенции со всем остальным, к другому. Вершина нас самих, венец нашей оригинальности – не наша индивидуальность, а наша личность, а эту последнюю мы можем найти в соответствии с эволюционной структурой мира, лишь объединяясь между собой.

Авторитарьянц

Он убедителен, обратень!

Но этот путь, конечно, ложен

Иль мир подобный невозможен,

Иль трикстер будет многократен.

2008–2009, 201 1

Послесловие

Эта книжка завершает мою «горгуловскую» трилогию, начатую романом «Вариант Горгулова» (1999) и продолженную трактатом «Коммуникационная теория безвластия» (2005). Сейчас я те две переделал бы, но не в принципиальном отношении. В принципиальном отношении меня всё в них устраивает, хотя думаю, что понимания читателей по большей части достичь не удалось. Роман, смонтированный как коллаж из газетных репортажей, сплетен и домыслов, почему-то назвали «документальным», а некоторые даже посетовали, что хорошо бы там были ссылки на первоисточники. Ещё один дурак в подробном очерке о Горгулове, пересказав книгу (но не упомянув её), написал в заключение, что сейчас, дескать, определённые силы поднимают этого фашиста и убийцу как знамя. Несколько раз я слышал примерно такое: «Оказывается, это было в действительности, да и текст не твой. Интереснее, если бы ты сам всё это придумал». Я окончательно расстроился, когда мой приятель, хороший писатель-постмодернист, процедил: «И что тут такого? Горгулов ведь просто сумасшедший». О своих идеях я рассказал в единственном радиоинтервью и кратко повторю сейчас. Меня интересовали следующие вещи. Что касается метода. Иллюзия литературы и её отношение к литературе. Коллективное творчество, монтаж и их отношение к плагиату. Что касается философии романа. Медийно-знаковая реальность как торжествующий параллельный мир. Прецедент и размножение событий. Неопределённость как главное действующее лицо. Спутанность, зыбкость и обречённость. Вопрос границ – между «нормальностью» и умопомешательством, между защитой и нападением, между детективом и «псевдодетективом». И ещё – может быть, самое существенное: где «настоящий фашизм»? Роман, по-моему, на этот вопрос отвечает исчерпывающе. Ко всему прочему, меня увлекало и переживание личного опыта писательского вдохновения.

Один журналист, правда, спустя пару лет назвал роман «блестящим». Другой посчитал его лучшим российским детективом последнего времени, а мой знакомый добавил, что по нему можно снять неплохое кино. Одна критикесса угадала, что он и о российском «радикальном искусстве» 90-х годов. Что скрасило моё разочарование.

Продолжением был научно-публицистический трактат, подписанный теперь уже именем Горгулова. Некая отчасти наивная (хотя я вполне серьёзно к ней отношусь) теория, выросшая из идей романа. Жалко, что то ли я не смог чётко и настойчиво изложить свои мысли, то ли опять был не до конца и внимательно прочитан, но в пересказах и отзывах мой замысел почему-то упростился до идеи абсурдного поведения как противоядия от властных интенций. Но я лишь докапывался до атомов, «элементарных» техник неопределённого поведения, и читавшие обратили на них всё основное внимание. «Не всегда это получается», – сказала мне учёная читательница, подразумевая, очевидно, свои собственные попытки применения отдельных техник. Конечно. Но я на самом деле имел в виду прежде всего сам принцип, который, конечно же, не сводится к элементарным частицам, и довёл его почти до невозможного (об этом вся последняя глава). В философском журнале появилась рецензия, заканчивающаяся такими словами: «Это сложная мистификация. И не просто с именем… Что касается содержательного аспекта, то здесь есть над чем поломать голову». Не мистификация, а скорее утопия, и вовсе не антиутопия, как полагает автор статьи. Реалистичность теории почти (я всё еще верю, что «почти») разбивается о социальное, являющееся по своей сути защитонападением. Социальное во множестве его форм – своего рода синоним защитонападения в его бесчисленных вариациях. Не хочу быть снова неверно понятым (повторю сказанное в третьей книжке): речь идёт не только и не столько о насилии и войнах в общепринятом смысле. А вообще о сосуществовании людей – в «стихии» их жизненных путей, слов, поступков, идей, а также придуманных ими устройств и установлений.

Возможно, последняя книга трилогии постепенно превратится в самостоятельный раздел в новой работе, где другие части будут посвящены аналогии, мере, ассоциативной связи, а также поискам причин и подменам смыслов. Я думаю, что если уж говорить о безвластии в человеческих отношениях, то во многом требуются именно эти грани рассмотрения.

С.К.