Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

бы страшась, что его чтение покажется ей, актрисе, нескладным и неумелым. С каким восхищенным знанием говорил он о живописи, старой и современной, разъясняя своей подруге тончайшие переливы красок, своеобразие ракурсов, игру плоскостей. Как проницательно толковал о самом сложном и сокровенном в себе, поражая открытостью, резкостью самосуждений.

Некругова нельзя было не любить, и она любила его! С живой радостью хлопотала она по дому, стирала, стряпала, варила целительные бульоны. Все было ей мило в нем: манера сидеть, привычка почесывать нос и способ задумываться. До чего же небрежно и трогательно, по-мужски не обращал он внимания на свою наружность, на то, что растрепан, не брит, до чего умилительно было гнать его по утрам помыться.

Она любила отчаянно, дралась за любимого беззаветно, но ее собственные творческие дела обстояли прескверно. Фильм режиссера-новатора был показан и провалился вдрызг. Люди сведущие и решающие обнаружили в нем шаткость идей и неестественность выполнения. Больше всех всыпали Храповой. По оценке газетчиков, она была слишком вычурна в роли женщины из провинциального городка. Критика спрашивала: откуда это жеманство, где могла видеть актриса в советской действительности такое ломанье? Ей советовали поменьше сниматься и поплотнее изучать жизнь.

Она, рыдая, бежала к режиссеру-новатору в поисках утешения. И тот, схватившись за голову, утешал, что все новаторы харкают кровью. «Погоди, — твердил он, — придет наше время!..» Но Тавочка не хотела ждать, когда придет время. Как каждый из нас, она хотела успеха немедленно, без задержки. И, обливаясь слезами, бросала новатору в лицо, что это он во всем виноват, ведь она говорила ему, предупреждала.

Но (как известно) время летит и горе не вечно. И (как известно) жизнь Храповой не ограничивалась жизнью в искусстве: был у нее еще и Некругов. Отныне они не расставались. Она ходила с ним на ученые форумы, отстукивала на машинке его заявления и претензии и вскоре сама научилась набрасывать их. Нежно, но твердо она укрепляла его решимость разделаться с клеветой. Она была неумолима к его врагам. И постепенно Некругов (в общем-то недоверчивый) доверил ей все свои папки, архивы, копии жалоб и контржалоб: всю эту увесистую, многоместную груду бумаг, с их главным и второстепенным, с их ответвлениями, дополнениями, датами, протоколами, памятными записками, со свежим и залежалым — в общем, со всем, что представляло собой истинную научную склоку, а не обывательскую колготню. Храпова знала теперь всю эту возню не хуже, а лучше Некругова, память которого стала в связи с передрягами сдавать.

Но вот поразительно! Чем плотнее она вникала в суть гравитационных проблем и их отражения в распрях Астрофизического института, тем чаще стала ее покалывать мысль, что, возможно, все обстоит не полностью так, как вытекало из слов бедняги Некругова. Ей стало как-то странно мерещиться, что не его донимают коллеги по Звездам, а это он сам, такой слабый сердцем и горлом, страдающий частыми насморками, допекает всех; не его топчут, а как раз он, человек утонченных раздумий и широких поползновений, топчет всех; не ему препятствуют, а именно он, знаток Баратынского, Тютчева и Бодлера, призывающий к творческой дерзости, к полету научных предположений, всеми средствами препятствует этой дерзости, всему своенравному, необычному и безжалостно глушит всех, кто пытается сбросить с науки окаменелую, злобную шелуху.

Ей почудилось, что не Некругову следует обвинять других в том, что они лгут, приспосабливаются, льстят, угодничают, утаивают свои истинные суждения, а самого Некругова надо утюжить за это.

Она гнала эти подлые мысли, но они возвращались, скулили, и вот однажды, в минуту пустой размолвки, она вдруг выложила ему все. Некругова до того потрясло столь невероятное объявление, что он рухнул в кресло и только все повторял: «И ты! И ты!..» И Храпова в слезах и раскаянии бросилась к нему, обхватила его, покрыла его лицо поцелуями, умоляя простить ее, глупую бабу, за вздор, за предательство в самом главном, в чем можно предать любимого, — в его кровном деле, в наитруднейшей борьбе. И Некругов обнял ее, прижал к своей бедной груди, к своему слабому сердцу, и они помирились, и с новой силой вспыхнула их любовь.

6

Тем часом Глеб разъезжал в поездах, летал в самолетах, плавал на пароходах, запечатлевая эпоху. Он фотографировал заводы, колхозы, Сибирь, Урал, Арктику, новые города, новейшие Институты, рыбаков в море, чабанов на горных лугах. Он стал одним из лучших наших фотокорреспондентов, самым метким, проворным, ему доверяли наиболее хлопотное и почетное. Он снимал знаменитые ледоколы, Папанина, приезд зарубежных министров, парады, конгрессы, лесопосадки, фабрики-кухни. Его коллекция фотокадров, заправленных в ящички, прибитые к стене, где когда-то висел полотняный платок, походивший на птицу, становилась все более изобильной и превращалась в жизнеописание Века. То был славный, но трудный Век. И фотографировать его было почетно, но тяжеловато.

Он не женился, — может быть, потому, что не было времени, а возможно, и потому, что любил. Любил свою жену Храпову. Порой, вернувшись после долгих скитаний, он звонил ей. И тогда имел место примерно такой разговор.

— Привет!

— Здравствуйте.

— Это Глеб!

— А, Глеб!.. Вернулся?

— На месте!.. Как живешь?

— Хорошо. А ты?

— И я… Счастлива?

— Очень. А ты?

— Не очень.

— Женился?

— Зачем? Жду тебя.

— Не жди.

— Нет?

— Нет.

— Тогда побегу жениться!

Но он никуда не бежал, а опять уезжал и снова снимал Эпоху.

Казалось, ничто не менялось в жизни Тавочки-Лёки. По-прежнему билась она за Некругова. Писала письма и заявления, забираясь для точности аргументаций в самые давние архивы, втиснутые Некруговым в два чемодана на антресолях, в углу.

Порой ее письма имели действие, порой растворялись в безмолвии. Тогда она сочиняла другие.

Казалось, ничто не меняется в жизни Храповой, и все же (по мере того как она все глубже проникала на антресоли) милый, любезный женскому сердцу образ слабого человека, страдающего от интриг, желудка и горла, вновь стал мутнеть. И с каждым днем ощутимее.

Видимо, потому, что она проникала на антресоли.

Характер ее заметно портился, все стало ее раздражать.

И вот как-то вечером Тавочке вдруг не понравилось, что Некругов не помогает ей мыть посуду, и она сердито сказала ему об этом, хотя всегда справлялась с посудой сама. В ответ не без раздражения он пробурчал, что в его жизни существуют задачи посложнее. На это она заметила, что и у нее есть задачи посложнее. Он заявил, что, если она станет придерживаться таких принципов в жизни, у нее никогда не будет настоящей семьи. Она возразила, что будет, но не с таким человеком, как он. Он закричал, что иного ответа