Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

но как же так вдруг? Надо, говорили они, сперва прикинуть, обмозговать, обтолковать. И Глеб в день и в ночь фотографировал эти сходы, столы, лампы, лозунги, полушубки, треухи, ораторов и посылал в редакцию с попутными поездными проводниками, получая в ответ похвалы или нагоняи.

Случалось, что лишь под самое утро попадал он домой. Но уснуть не мог из-за вздохов Петра Свистоструева.

А вздыхал Свистоструев вот по какому случаю. Как-то раз на собрании с областным Представителем Петр, ошалев от махры и споров, вдруг неожиданно для себя вскочил и сказал в том смысле, что колхоз, мол, и вправду святое дело, но есть ли, сказал он, резон и правильность в том, чтобы ему, Свистоструеву, отдавать при этом корову, сеялку, сани и лошадь? Пущай, мол, кто хочет, тот отдает, а он несогласный. Ему казалось, что он говорит очевидное, то, о чем думают все, однако из слов Представителя, который тут же взял слово, выяснилось, что говорит он вреднейшую чепуху, поет с кулацкого голоса. А значит, и есть подкулачник и подпевало и идеолог прослойки, которую трудовой народ выкорчевывает как класс.

Вот с той поры Петр и заохал. Кулаков увозили. Сперва увезли Веденеева, это было понятно: мельница, каменный дом. Потом пришла очередь кулакам помельче, и тут под горячую руку полетел кое-кто из неясных, кого можно было считать кулаком, но возможно было и обойти. Затем взялись за подкулачников, и Петр совсем потемнел. Он не знал — причислен ли к подкулачникам после тогдашнего выступления или забыт и прощен. И, не зная, маялся, бродил по собраниям, толокся в правлении, стремясь по глазам начальства уловить судьбу.

Казалось, взоры начальства были обычными, и все же в них было что-то. Что-то не то.

И вот нередко, проснувшись, Глеб видел, как оба они — Петр и Марья — стоят на коленях перед иконами и кланяются, и крестятся, и что-то молитвенно шепчут в ночной пустоте. А как-то раз, сбросив дремоту, Глеб отметил, что они запихивают вещички в заплечные мешки. На оклик Петр отчаянно разъяснил, что они уходят. Куда? Насовсем. То есть как? Да вот так!

И Петр втолковал своему квартиранту, что боле не в силах не спать, да гадать, да ждать по ночам; что баба его, глядь, вовсе тронулась, да и он сам не в себе и что они побегут под Нижний.

— Как это?

— Ай глухой?

— К кому?

— К Митьке, зятьку, на завод. В рабочий класс. Все тут оставим, лишь бы спокой. Без этого нема жизни.

Они ушли в ночь, и когда их хватились, то выяснилось, что действительно взяли они с собой только мелочь: две юбки, три кофты, пиджак, выходные портки, новые валенки да два полушубка. Все остальное точно осталось на месте, жилое, живое, и в придачу к живому — еще и Глеб, стоявший у них на разрешенном постое. Имущество описали, а Глеба не тронули, указав, чтобы фотографировал активнее. И Глеб фотографировал — сеялки, триеры, шорные мастерские, бывших батрачек, кружившихся в хороводе, и дома кулаков, превращенные в детские дома.

Нередко казалось ему, что вокруг одна суматоха, сутолока, неразбериха, но, когда настал день первого колхозного сева, все оказалось непостижимо на месте, собрано, на своих боевых постах: из сумятицы, в разнобое словесных и письменных указаний, из неясных слияний, отталкиваний, совмещений, перекипев, накричавшись, навыражавшись, образовалось именно то, что казалось неосуществимым: план был выполнен, и сев уверенно завершен. Глеб получил из редакции похвалу за оперативность, а вместе с ней и новое поручение: сперва — на Кубань, без заезда в Москву, а потом (опять без заезда) — под Вятку, в лесосовхозы.

Столетие продолжалось. И Глеб, его верный фотограф, снова и снова снимал для прессы все, что представляло живой интерес: движение Времени, его шаги, его гул.

5

Тем временем Храпова, отснявшись в Крыму, жила в одиночестве в Спасопесковском. Все окончательно переменилось тут, пропиталось уютом и чистотой. Даже обои стали как-то добрее и чище. Одну из стен по-прежнему освежал полотняный платок, распластанный в виде птицы. Куплен комод, на столе — лампа и пепельница. Правда, уборная, как и в давние годы, журчала двумя этажами ниже, но трубы ее подсохли и тоже стали домашнее, милее. Все славно, все хорошо.

И вдруг бабахнула буря.

Началось как обычно: киноактеры приехали на встречу к астрофизикам, чтобы рассказать о себе и потолковать о судьбах искусства. Среди актеров была и Тавочка — она к тому времени окончила Киношколу. В киноленте (немой) о крымских погонях ее заметила пресса, запомнила публика. И было вполне объяснимо, что астрофизики тоже интересовались ею. Подробностями ее биографии: зачем, мол, пошла в кино?

Тавочка, смеющаяся, легкая, как всегда, сообщила им эти подробности: Волга, провинция, отъезд в Москву, Киношкола, бокс, прыжки с третьего этажа. Ее спросили — замужем ли она: подобно всем зрителям, это живо интересовало и звездочетов.

Тавочка ответила, что замужем, и под аплодисменты добавила, что обожает мужа. Потом артистов повели к телескопу и они долго разглядывали звезды. Но больше всего их поразила луна: она была совсем рядом — казалось, можно дотронуться до нее, даже погладить.

Объяснения давал заместитель директора по научной части Некру́гов. Он был длинный, тощий, немолодой. Мешковат, угловат, тонкие пальцы, голубые глаза.

После луны и звезд гостей подвели к столу с пивом и бутербродами. Актеры дурачились, разыгрывая забавные сценки. И Тавочка тоже сыграла сценку на тему о том, как девушка пришла на бал да вдруг обнаружила гривуазный изъян в своем туалете. Сыграно это было живо, задорно, и астрофизики — мужчины и даже женщины, молодые и старые, поднаторевшие в звездах и новички — подходили к ней и поздравляли ее.

Некру́гов (он обижался, когда его называли Некруго́в) проводил ее до дома и весь остаток вечера просидел в кресле возле стены с полотняным платком в виде птицы. Он говорил тихо, умно и жалобно — о науке, о своих невзгодах. Он был потертый и незащищенный.

С той поры он стал приходить почти каждый день. И случилось же — а ведь это случается, — что, несмотря на уже устоявшуюся и добрую жизнь с Глебом, Тавочка полюбила Некругова. Полюбила, забыв обо всем на свете. Так в первый раз обрушилось на нее то, что сжигало потом не раз: она полюбила без памяти, как не любила еще никогда. Некругов был некрасив той острой мужской некрасивостью, которая таранит женскую душу мгновеннее и круче любой красоты. Полюбила за незащищенность: видно, вечная женственность не в одной лишь гибкости стана и рук, но и в сострадании.

Честная