Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— А ты? — спросил он.

Обнаружилось, что и у нее прекрасные перспективы. И так как оба столь удачно устроились в жизни, то они шли и шли по Москве уже неизвестно куда, лишь бы идти и рассказывать, и лишь бы висел этот круг луны, и сквозил лунный ветер. Они дошли до Триумфальных ворот и вернулись к Манежу, и снова до Триумфальных, и снова к Манежу. И только тут спохватились, что близок рассвет, мертвы фонари и Тавочке уже невозможно идти в общежитие, не пропустят.

— Пойдем ко мне, — предложил Глеб.

Храпова согласилась не сразу. Но в конце концов, он все же был ее первый и близость с ним уже не была распущенностью, а всего только перепевом, если взглянуть без предвзятости, а в масштабах. К тому же надо когда-нибудь начинать настоящую жизнь.

И Тавочка пошла к Глебу. Она вернулась в свое общежитие только через неделю и лишь за вещами.

Глеб владел комнатой, которую ему предоставила газета — в Спасопесковском переулке, в одном из былых доходных домов. В прежние времена эта комната была чем-то вроде подсобки к кухне. Нынче кухню оккупировали на жилье другие жильцы, отделив ее от подсобки крепкой стеной. Отхватили они по пути и уборную: Глебу и Храповой приходилось сбегать двумя этажами ниже, где уборная была настежь раскрыта для всех.

Летом это было нетрудно и весело — по ступенькам, наперегонки. Но зимой, когда уборная промерзала, приходилось довольствоваться старым ночным горшком. Промерзали и стены подсобки, и когда герои мои возвращались по вечерам домой, то сразу ныряли в постель. И прижимались друг к другу, чтобы согреться. И тут-то и начиналось! По выходным они вовсе не слезали с кровати. Бывало, соседи, обеспокоенные столь долгим отсутствием, подбирались на цыпочках к закрытым дверям, но вместо чего-либо жуткого, похожего на смертные хрипы, слышали только флейты любви и валторны страсти. Одно время соседи хотели пожаловаться в домком, но после одумались: Тавочка была славная, легкая, радостная, да и в конце концов, люди имеют право на страсть. И уж конечно, — на счастье!

Тавочка начала вить гнездо: все вымыла, выдраила, выскоблила в этой годами не чищенной кубатуре, повесила занавески. На Глебины гонорары купила две простыни, пару тарелок, ложки, вилки, ножи. Даже полочку. И даже бумажный цветок на полочку. На Сухаревке задешево выторговала большой полотняный платок и прибила его к стене, чтобы прикрыть подтеки. С той поры долгие годы висел этот странный домашний платок, чем-то напоминавший птицу.

В те дни кинокарьера Храповой (ей стукнуло девятнадцать) сильно рванула в гору. Ассистент известного режиссера, явившийся в Школу для набора батальных массовок, нежданно-негаданно предложил ей целую роль. То была роль, конечно, не ключевая, однако заметная. Требовалось одно — умение скакать на коне. Ну и конечно, по силе возможности — стройные ноги.

Все это в достатке имелось у Тавочки. На пробе она проскакала верхом так лихо, с таким молодецким посвистом, с круто заломленной на затылке папахой, что все во главе с самим режиссером, чье имя гремело в искусстве, хором вскричали: она!

Фильм рассказывал о гражданской войне, натуру прославленный режиссер отыскал опять же в Крыму, в Симеизе. Но жили в Ялте, в гостинице «Ореадна», и каждое утро отправлялись к объекту съемок на старых крымских линейках, в костюмах и гриме. И все прохожие и проезжие останавливались при виде этих линеек и вопрошали друг друга: «Простите, это кино?»

Прибывали на место, и, пока режиссер объяснял главной актрисе ее художественную задачу, Храпова мчалась купаться. Плавала она превосходно — волжанка! — и заплывала далече-далече, откуда горы казались смутным зигзагом в трепещущей солнечной пыли. Она ложилась на спину, закидывала на затылок руки, покачиваясь в плотной морской синеве. В небе все чисто, однако с двумя белыми завитками, гнавшимися наперегонки. И на душе тоже было ясно — жизнь складывалась что надо: кино, бокс, падения с третьего этажа, лошади, посвист и теплое одеяло, заслонявшее ее и Глеба в их великой любви.

И, покачиваясь в синеве, Храпова думала о том, что надо бы родить ребенка: девочку, мальчика — все одно, лишь бы имелись локончики да нескладный младенческий ротик, присасывающийся к груди. И еще думала о том, какой Глеб чудесный. Только какой-то робкий, размышляла она. А в жизни не надо быть робким, говорила она себе, надо быть сильным, упрямым. Она сделает Глеба упрямым, говорила она себе.

Она приплывала к берегу и выходила свежая, стройная, вся в морских каплях, быстро и радужно слетавших в гальку. И все, даже участники южной массовки, которых, как говорят, ничем нельзя удивить, бормотали, пощелкивая двумя пальцами:

— Ах эта Тавочка! Все у нее при себе!

Она первоклассно играла в сценах смертельных скачек и — самое неожиданное — в сценах рыданий над телом возлюбленного, сраженного из-за угла. И даже сам режиссер, столь популярный в искусстве кино, говорил моей героине, подразумевая актрису, игравшую главную роль:

— Какого черта я выбрал это дубье?! Вас надо было мне взять, душенька, только вас!

В общем, все шло преотлично. В течение съемок Тавочка оставалась преданно верной Глебу — разве что всего один раз было нечто невнятное, быстрое, суетливое с одним ассистентом, что можно было зачислить в измену. Впрочем, нельзя не сказать, что ассистент был забавен, красив и всегда всех смешил.

4

А тем временем Глеб колесил по стране, фотографируя первые стройки, опалубки, котлованы, автопробег в Каракумах, комсомольские свадьбы, пограничников, балерин, авиаперелеты, танцы народностей и все прочее, представляющее живой интерес: движение Века, его шаги, его гул. Он отлично зарекомендовал себя, и его зачислили в штат одной из Главных газет. Теперь для него все было открыто, он пробирался в самые дальние края, фотографируя черты Новой жизни. Не чурался, впрочем, и лирики — фото без политического прицела: просто закат, просто дуб среди поля, просто тучи, просто красотка с букетом цветов. В те давние годы такие снимки даже порой поощрялись.

Одним из первых он был послан в Заволжье на коллективизацию. Ему отвели на постой избенку не так чтоб дурную, но и не так чтоб завидную: три лавки, стол, кованая укладка в углу, двухспальная койка возле укладки да печь в четверть горницы — с кочергой, горшками, ухватом. Все это принадлежало семье Свистоструевых, Петру да Марье. Петр с Марьей спали в двухспалке, Глеб спал на печи.

Время стояло серьезное — весь день и в вечер, а то и в ночь шли собрания, и люди, одни горячо, другие не торопясь, говорили, что колхоз — дело нужное, важное,