Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

И вот уже зима. Отряхивает снег с валенок и полушубков рабочая делегация в прихожей дома в Горках. Надежда Константиновна говорит им:

— Только ненадолго, товарищи уральцы. Я вас очень прошу. Не надо его утомлять.

Вместе с Надеждой Константиновной члены делегации проходят в просторную комнату, где стоит елка, которую Ильич устраивал для детей местных крестьян.

Люди идут на цыпочках в полной тишине. Вдруг нерешительно останавливаются: в глубине комнаты, возле огромного окна, выходящего в заснеженный парк, сидит на передвижном кресле Ильич.

— Что ж вы, товарищи? — слышится голос Ильича. — Проходите поближе, рассаживайтесь… Вот так… Ну, как из Златоуста доехали? Как с жильем в Москве? Устроили вас? — озабоченно спрашивает Ленин.

— Все хорошо… Устроились… Да вы не беспокойтесь, Владимир Ильич, — говорили, усаживаясь, рабочие.

Но, когда расселись, наступило молчание. Люди смущенно покашливали, потирали ладони, не зная, с чего начать разговор.

— Нуте-с, рассказывайте, рассказывайте, — заговорил, заметив смущение, Ильич. — Да чего вы так? Правда, мы еще с вами мало знакомы, — пошутил он, — но…

— Есть у нас тут один, — сказал, улыбаясь, кто-то из рабочих, — говорит, что с вами знаком.

— Кто, кто? — спросил, обводя всех глазами, Ильич.

— Да вот он, Мухин[1].

Крохотная комнатка Саши. Раскрытый баул, тот самый, который был в ее руках, когда она пришла в Горки. Саша укладывает в него свои вещи. Уложила платьице, сшитое Марией Ильиничной, зубную щетку, домашние туфли, одеколон. И каждую вещь, укладываемую в баул, сопровождала тяжелым вздохом.

— Значит, прокатный цех имеет сейчас три стана, — заканчивает Мухин свой рассказ Ильичу, — красносортный, мелкосортный, листопрокатный, — продолжал он, не замечая, как вошла Надежда Константиновна и встала за стулом Ильича, давая понять, что время беседы истекло. — А мартеновский цех мы вовсе заново выстроили. Все своими руками.

— Молодцы! — от всего сердца воскликнул Ильич.

— Захвалите, Владимир Ильич, — возразил, улыбаясь, один из рабочих.

— Сейчас хвалю, а когда-нибудь, может, и поругаемся, — весело отозвался Ильич. — Великолепно, товарищи! Господа капиталисты уверены, что мы без них ничего не сумеем сделать. Придем на поклон. Как бы им не пришлось нам кланяться! — воскликнул он. — И поклонятся, вот увидите, дайте срок! — оживленно, с сердитым блеском в глазах говорил Ильич.

Саша, уже по-дорожному, в жакетке и косынке, стояла возле закрытых дверей чьей-то комнаты. Постучалась.

— Григорий Михайлович, можно к вам?

Вошла в комнату и в нерешительности остановилась.

Белов сидел за столом и вырезал из куска твердого дерева курительную трубку. Сразу видно, что Саша сильно взволнована.

— Григорий Михайлович… Я давно… хотела… вам… это сказать… — она запиналась после каждого слова, — но все не решалась. Струсила! — сказала она с нескрываемым отвращением к самой себе. — А теперь решила сказать — и уйти из Горок.

Белов как ни в чем не бывало продолжал строгать края трубки.

Она с трудом выдавила из себя:

— Вы ведь знаете, был такой Коля…

Белов поднял голову, как бы припоминая.

— Действительно, был такой Коля, — ответил он, — или что-то в этом роде… Ты даже, кажется, хотела пойти с ним в загс?

— Теперь все кончено, Григорий Михайлович! Навсегда!! Это ничтожество и болтун.

Белов опять принялся за трубку. Она собрала все свои силы для окончательного признания.

— Григорий Михайлович… Помните, Владимир Ильич уезжал в Москву… На завод? И вернулся совсем больной? Так это я во всем виновата. — Она перевела дух. — Это я привела сюда, в дом, этого болтуна, и он все разболтал Владимиру Ильичу, — произнесла она.

— Так, так-так, — Белов внимательно осмотрел свою трубку. — А провела ты его сюда как?

— Владимир Ильич нашел в заборе пролом… Шутил над вами, — не без ехидства добавила Саша. — Белов, мол, уверен, что он великий хитрец. Так я, говорит, хитрее его.

— Так и сказал? — Белов перестал вырезать.

— Так, Григорий Михайлович.

— Ну, вот что, — Белов снова взялся за трубку. — Заметь-ка при случае Владимиру Ильичу, что хотя он искусный подпольщик, а я всего-навсего простофиля, но я отлично все знал. И что твой Коля тут был. И что разболтал. И что приемник чинил.

— Какой приемник? — Саша ошалело уставилась на Белова.

— Вот этот самый. — Белов вынул из ящика стола знакомый нам приемник. — И, кстати сказать, отвратительно починил. Я с тех пор сам чиню.

— Вы знали о Коле? — обомлев, проговорила Саша. — И никому ничего не сказали?

— Да.

— Но как же так? Ведь это просто ужас!.. Владимиру Ильичу необходим абсолютный покой.

— Видишь ли, — Белов отложил трубку в сторону. — Сначала я тоже так думал. А потом понял, что разный бывает покой. Да разве же может жить Ленин, ничем не интересуясь, не стараясь узнать, что творится вокруг? — Белов встал, и странно было слышать силу и страсть в его обычно спокойном и тихом голосе. — Жить как в колодце, глотая пилюли, вымаливая у смерти лишний час, словно подачку… Ленин!.. Нет!! — крикнул он, как бы обрубая самую мысль, что Ленин может так жить. — Да мы бы давно убили его, если бы отняли у него борьбу и людей!..

…— Ну, помню я этого Мухина, теперь превосходно помню! — говорил Ленин.

Он уже был у себя в комнате. Тут же была и Надежда Константиновна.

— Такой крестьянский солдатик! Из самых захолустных… А вот теперь — мастер цеха. Златоустовский металлург! — с гордостью произнес Ильич. — Да, домны, мартены, прокат — это, конечно, отлично. А все-таки главное — это Мухин! — с какой-то глубокой, гордой, счастливой улыбкой закончил Ильич.

— А теперь почитай мне, Надюша, — заметил Ильич. — Ничего, просто устал. Читай, дорогая. — Он опять помолчал. — Джека Лондона… «Любовь к жизни». Там, где ты утром остановилась.

Надежда Константиновна раскрыла книгу и стала читать:

— «Он сел и стал думать о самых неотложных делах. Обмотки из одеяла совсем износились, и ноги у него были содраны до живого мяса. Последнее одеяло было израсходовано. Шапка тоже пропала и вместе с ней спички, спрятанные за подкладку. Он посмотрел на часы. Они все еще шли и показывали одиннадцать часов. Должно быть, он не забывал их заводить»…

Саша на цыпочках вошла в пустой, просторный кабинет Ленина. В руках у нее был радиоприемник. Пока она водворяла его в ящик письменного стола — место, очевидно, указанное ей Беловым, — из соседней комнаты отдаленно звучал мерный голос Надежды Константиновны, продолжавшей читать:

«…Взошло яркое солнце, и все утро путник, спотыкаясь и падая, шел к кораблю на блистающем море. Погода была прекрасная. В этот день он сократил на три мили расстояние между собой и кораблем, а на следующий день — на две мили. К концу пятого дня до корабля все