Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

свиданий. За решеткой, отгораживающей посетителей от арестованных, стоит совсем молодая Надежда Константиновна. Сколько лет утекло с тех пор? Много! Почти вся жизнь… Видимо, в тревожном полузабытьи пришли к Владимиру Ильичу эти обрывки пережитого и бегут, бегут в ночной тишине, сменяя друг друга.

Стоит у решетки Надежда Константиновна, пришедшая на свидание к Владимиру Ильичу. Тюремный надзиратель неторопливо расхаживает по комнате, и, когда он несколько отдаляется, Ленин начинает быстро шептать. Мы видим юное лицо Надюши и слышим голос Ленина — самого Ленина мы не видим:

— Соколовского высылают этапом в субботу, а у него нет теплых сапог. Надо, Наденька, непременно достать… Передай через родственников Петрову, что я ему написал письмо. Спрятал в книгу «Апостол Павел», на странице тридцать второй. Пусть возьмет в тюремной библиотеке. А теперь держите…

В руку Наденьке молниеносно перешел крохотный комок тонкой бумаги.

— Две листовки вчера написал… — еще комочек, — четыре письма товарищам… — еще комок, — двадцать восемь страниц моей книги… — последний комок, — проект нашей программы… Прочтите и посоветуйтесь.

И голос надзирателя, обрывающий всю эту сцену:

— Время кончилось, прерываю свидание!

…И словно сразу погасло все — опять пустая ночная стена дома в Горках в неясных отсветах лампы. Вдруг разорвав ее, распахнулись двери. Что это? Комната? Да. Она очень мала.

…Распахнул дверь высокий мужик — сибиряк. Он в сильном подпитии. Остановился в дверях, вглядываясь мутными глазами. В комнате почти темно, свет исходит только от маленькой керосиновой лампы.

— Хозяева дома? — спросил у кого-то вошедший. — Нету? Так-так… А ты все читаешь? — сказал он, обращаясь к тому же, невидимому нам. — Ну, читай, читай! Трое у меня таких ссыльных жили… Вроде тебя. Один в чахотке усох… Другой повесился. А третий пить стал, до шайтанов допился, в буран померз… А ведь тоже впервоначалу книжки читали… Тут, барин, читай не читай, а один вашему брату конец. Это тебе не котлетки жевать! Тут дело дремучее, лес. Сибирь.

Помолчав, хохотнул и, пошатнувшись, вышел.

Теперь мы увидели того, к кому он обращал свою речь. Ленин сидел у стола при слепом свете лампы, читал. Как ни в чем не бывало перевернул страницу, когда говоривший ушел.

За окном была черная ночь. Шумела тайга. Играл ночной сильный ветер.

…Колыхнулась комната, все поплыло и закачалось, как на волне. Море! Горячее, южное, все пропитанное светом и солнцем.

Капри. На прозрачной, как небо, волне качается старая рыбачья лодка. В лодке — Ленин, Горький и каприйский рыбак Джиованни Спадаро.

Спадаро учит Ленина, как ловить рыбу «с пальца», то есть лесой без удилища.

— Кози: дринь-дринь… Капиш? — говорит Спадаро.

Заколыхалась леска, Ленин подсек, повел ее и, выхватив рыбу из морских глубин, закричал с восторгом ребенка и азартом охотника:

— Ага! Попалась! Дринь-дринь!

И Горький и Спадаро захохотали — так заразителен был смех Ильича.

— Дринь-дринь! — говорил, смеясь, Спадаро. — Синьор Дринь-дринь! — И он стал снимать рыбу с лески.

— Хороший мужик! — сказал про Спадаро Ленин.

— Чудесный! — отозвался Горький. — Он меня о вас спрашивал. Царь не словит его, говорит…

Оба они засмеялись.

— И ловко работает! — сказал Ленин, с удовольствием наблюдая, как Спадаро орудует крючками и лесками. — Но наши работают бойчей, — сказал он, помолчав.

— Вот это, пожалуй, сомнительно, — возразил Горький.

Ильич покосился на него.

— Гм-гм… А не забываете вы России, голубчик, живя на этой шишке? А? Хорошо тут, на Капри, а всё тюрьма. В Россию вам надо, в Россию!

…И, будто ответствуя этому призыву, побежали колеса. Поезд. Но нет, это не русский поезд — не те вагоны, да и надпись на вагоне, обозначающая маршрут, не русская. Это немецкая надпись.

Купе захудалого галицийского поезда. Дело происходит в Австро-Венгрии. В купе несколько человек — коммерсанты средней руки, военные.

Один из пассажиров, пожилой офицер из военных чиновников, похрапывает в углу. Всхрапнув, он просыпается. Осоловело оглядывается вокруг, взгляд его останавливается на ком-то, кто, видимо, сидит на противоположной скамье.

— Кто арестованный? — спрашивает он.

Мы не видим того, к кому обращен вопрос, но слышим ответ:

— Русский. Задержан как подданный врага.

Офицер закуривает сигару.

— Ну, господин русский, — обращается он к невидимому нам человеку, — что вы скажете о делах на войне? Не пройдет и месяца, как французы перестанут стрелять.

— И отлично! — слышен ответ.

Несколько озадаченный офицер выпускает клуб сигарного дыма.

— А еще месяца через три развалится ваша армия.

— Совсем хорошо!

— Гмм, — мычит офицер. — Оказывается, мы с вами единомышленники. Прекрасно! Не выпить ли нам?

Теперь мы видим того, к кому обращено это предложение. Это Ленин. Он сидит рядом с жандармом, вооруженным винтовкой.

— Пожалуй, — говорит он. — Но только за то, чтобы развалилась также и армия кайзера. И английская. И ваша, австрийская.

— О!

— И чтобы не только французы, но все солдаты перестали стрелять друг в друга.

— О!!

— А стреляли бы в тех, кто затеял войну.

Молчание. И возглас из дальнего угла.

— Вот так русский!

— Он хуже русского! — кричит офицер. — Он против войны! В тюрьму!

И сразу лозунги на красных полотнищах:

«Долой грабительскую войну!»,

«Мир, хлеб, земля и свобода!»,

«Мир хижинам — война дворцам!»

Это площадь возле Финляндского вокзала в день возвращения Ленина в Россию. Вечер. Факелы и прожектора над морем голов. Вот толпа загудела, колыхнулась.

Из дверей вокзала вышел с друзьями Владимир Ильич. Остановился, снял кепку.

Какой-то солдатик потянул Ленина за рукав.

— Идем!

Внизу, в пятнадцати-двадцати шагах, на панели стоял броневик.

— Залазь, — сказал Ильичу солдатик. — Дай подсоблю.

Он подсадил Ленина на капот броневика.

— Лезь на башню! — сказал он. — Чего ты? — ответил он на недоуменный взгляд Ильича. — Это не заграница, народу тут много. Надо, чтобы всем слыхать!..

…Владимир Ильич — на башне броневика, в распахнутом пальто.

— Товарищи! — начал он. — Пролетарии всего мира следят, затаив дыхание, за революционным Питером. Вспыхнула величайшая из революций.

Грянули аплодисменты. Заколыхались транспаранты, закрыли кадр. А когда он вновь приоткрылся, перед нами была все та же стена ленинской комнаты в Горках, слабо освещенная лампой. Зашевелился на кровати Ильич, Саша бросилась к нему.

— Вам плохо, Владимир Ильич?

Он открыл глаза и некоторое время молча смотрел на нее. Потом медленно провел ладонью по ее волосам.

— Славная ты моя! — сказал он. — Ох, как мне нужно выздороветь! Хотя бы еще лет на пяток… Мне надо быть с партией. Надо! Сколько еще трудного впереди. Может быть, я хоть чем-нибудь да смогу ей помочь… Ну, не пять, хоть два года… Только вот эта проклятая слабость! — проговорил он и откинулся на подушки.

Встрепенулась в кресле Надежда Константиновна.

— Что? Что случилось?

— Ничего, — с заботой и лаской сказал Ильич. — Все отлично.