Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Саша задвинула ящик, вышла из кабинета, вошла в комнату, где были Ленин и Крупская, и тихонько села на свое обычное место.

Мы не видим ни Крупской, ни Ленина, мы видим только Сашу и слышим голос Надежды Константиновны:

…«До корабля оставалось теперь мили четыре, не больше. Он видел его совсем ясно, видел и лодочку с белым парусом, рассекавшую сверкающее море. Но ему не одолеть эти четыре мили. Судьба требовала от него слишком много… Он закрыл глаза и бесконечно бережно собрал все свои силы. Он крепился…»

Голос Надежды Константиновны внезапно и разом умолк. Это было так странно и неожиданно, что Саша испуганно подняла голову. Секунда мертвой и страшной тишины — и вдруг отчаянный крик Надежды Константиновны. Саша вскочила.

Книга как камень упала на пол. Упала, да так и осталась лежать.

…На экране — темнота. Длинная, долгая темнота.

И медленно из темноты — стол, накрытый клеенкой. Чашки, стакан в подстаканнике, старенький самовар.

Это знакомая нам столовая, где мы видели семью Ильича и где Мария Ильинична шила платье для Саши. Теперь комната пуста — за столом ни одного человека.

Только у дверей стоит Белов. Саша и комендант. Вот комендант закрыл дверь, вложил ключ в замочную скважину.

Поворот ключа, и дверь заперта.

И еще, еще повороты ключей — одна за другой замыкаются двери горкинского дома.

Вот закрыта комната, где мы видели Ленина с рабочими и где все еще стоит елка.

Закрыта «диванная», где стоял гроб Ленина и где на полу видны остатки хвои.

Трое людей, что закрывают пустой горкинский дом, в котором уже нет Ленина, стоят в дверях просторного кабинета Ильича.

Все такой же этот кабинет. Все на месте, но Ленина нет.

Все так же лежат бумаги и карандаш на столе. Но Ленина нет.

И уткнулась вдруг в угол двери Саша, изо всех сил стараясь побороть рыдания…

…Затворилась за нами дверь — за нами, потому что мы остались в ленинском кабинете.

Щелкнул замок, раздался характерный звук повернутого в скважине ключа. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Далеко-далеко хлопнула дверь, видимо входная. И все смолкло. Пустой, запертый дом.

Только мы одни во всем доме. Мы в кабинете. На календаре двадцать первое января — день смерти Ленина. На часах — они остановлены — без пяти минут шесть.

Но что это? Чей-то неясный, далекий голос начинает вдруг слышаться в тишине. Голос крепнет, растет.

— Двадцать первого января окончил свой жизненный путь товарищ Ленин. Умер человек, который основал нашу стальную партию, строил ее из года в год, вел ее под ударами царизма, обучал и закалял ее в бешеной борьбе с предателями рабочего класса, с колеблющимися, с перебежчиками.

Чей это голос? Это — радио! На столе стоит приемник, и сквозь наушники слышен голос — приглушенный и скорбный, как голос страны в эти страшные дни.

— Но его физическая смерть не есть смерть его дела. Ленин живет в душе каждого члена нашей партии. Каждый член нашей партии есть частичка Ленина… Ленин живет в сердце каждого честного рабочего…

Лежат книги, которые читал Ленин. Вот и томик Лондона с рассказом «Любовь к жизни». Лежит пенсне Ленина на шнурке.

Палка Ленина — он опирался на нее, когда гулял по парку.

Звучит голос из радиоприемника.

— Ленин живет в сердце каждого крестьянина-бедняка. Ленин живет среди миллионов колониальных рабов.

Передвижное кресло, в котором сидел Ленин, покрытое стареньким пестрым пледом. Пузырьки лекарств с этикетками. И такая знакомая каждому помятая серая ленинская кепка.

А голос по радио звучит все громче и громче:

— В европейской развалине мы являемся единственной страной, которая под властью рабочих и крестьян возрождается и смело смотрит в свое будущее… Боритесь, как Ленин, — и, как Ленин, вы победите!..

Три сценария

Эти сценарии написаны мной в восьмидесятые годы. Их сюжеты, как полагаю, не сенсационны (да и существуют ли вполне новые сюжеты), но инструментованы они человеком, чья жизнь подходит к развязке именно к концу века. Это как бы некое подведение итогов, однако не в форме логических построений, а в виде рассказов по разному поводу.

Сценарии не предназначались (искренне говорю!) для переложения на пленку, я их писал ДЛЯ СЕБЯ, не надеясь сыскать режиссера. Однако режиссеры нашлись и явилась возможность (как всегда, сладостная для сочинителя) увидеть их на экране. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Надеюсь я и на то, что внимательный читатель заметит разницу между манерой сценарного письма прежних лет и той, которой пользуются в наши дни. Не есть ли это зачатки той литературы, о которой писатель может с законным чувством самоуважения сказать: «Я ПИШУ ДЛЯ КИНО»?

Композиция из пяти фигур

Эту работу я предназначал для телеэкрана, но телеискусство всегда было равнодушно ко мне.

И «Композиция» осталась неосуществленной — ведь для кино она была слишком обширной. Так по крайней мере говорили мне.

Возможно, это и так. А может, и не совсем.

Давайте подумаем вместе.

1

Они долго учились в одной школе, в двух параллельных классах, но не замечали друг друга — так, два галчонка в шумной школьной толпе.

Начался новый учебный год, и их, всеми старшими классами, повели на лекцию о поэзии Пушкина. Читал знаменитый лектор. Учено и знаменито он говорил о народных корнях, питавших музу поэта, хвалил его за хрустальную звонкость строф, за глубокое знание мелкопоместной жизни.

Здесь лектор сделал легкую паузу, чтобы закурить (шла середина двадцатых годов, в те древние времена это лектору порой разрешалось), и тут-то они и углядели друг друга: сидели рядом, им было лет по пятнадцать. Она была в сером платьице, вся гладкая, гофрированная.

— Муть! — сказал он про лектора.

— Не чалься! — отрубила она.

Дело было в большом южном волжском городе, и именно так говорили там взрослые девушки взрослым парням, когда те липли к ним.

— Рванем? — спросил он.

— Не чалься! — повторила она.

И все-таки получилось так, что они сбежали. Почему?

Много раз в течение своей буйной жизни она задавала себе этот вопрос. Почему?

Может быть, потому, что стоял желтый, ясный осенний день и ей не хотелось домой, где были все те же стулья, обои и пятно в углу потолка. А может быть, потому, что после ученого лектора и мелкопоместной любви хотелось шуметь, грохотать, сбивать урны, сдирать афиши и вообще предпринять нечто такое, о чем