Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

— Все это, может быть, так… — раздумчиво протянул Белов и поставил стакан на стол. — Но вот уже третий день, как Саша какая-то странная… Что-то она хитрит…

Наступило молчание. Надежда Константиновна рассмеялась.

— Это Сашура-то!.. Григорий Михайлович! — с упреком добавила она.

Вошла Саша.

— Спит, — сказала она с обычной легкой своей улыбкой. — И тихо так спит… Так спокойно.

В кабинете Владимира Ильича действительно было тихо. Однако Ленин не спал. Он лежал на кровати. На тумбочке стоял починенный Колей радиоприемник, а на голове Ильича были наушники. Ильич жадно слушал. Разноязычные голоса мира долетали до него, глуша и гася друг друга. И все же сквозь все помехи и шумы доносился сочный, холеный дикторский баритон.

Сначала мы слышим только английские слова, потом на фоне этих приглушенных слов звучит перевод:

— …И то, что мы уже раньше неоднократно сообщали… Не является ли все это поводом для той бури, которая началась в России и к которой, затаив дыхание, прислушивается весь цивилизованный мир? Действительно, ведь Ленин не просто болен… Всего лишь два дня назад профессор Б., прибыв из Москвы в Берлин, заявил, что дни Ленина сочтены… И, конечно, как это всегда бывает, именно в этот момент началась борьба среди его приверженцев. Троцкий — против Бухарина, Бухарин — против Каменева, Каменев — против Шляпникова и Преображенского… То, что не могли сделать орудия, направленные против большевиков, сделают эти распри. Все колеблется, в то время как умирающий Ленин лежит без движения в Кремле.

Ленин снял наушники, положил их на тумбочку. Откинулся на подушки. А наушники на тумбочке продолжали попискивать и гудеть…

В столовой пили чай.

— Ну, вот, — говорила, улыбаясь, Надежда Константиновна Белову. — Постепенно все проясняется. Значит, оказывается, вы тоже хотели жениться… Да еще на актрисе!

— Ну, а дальше, дальше-то что! — спрашивала Саша, глядя на Белова любопытными глазами и как бы умоляя его продолжать рассказ.

— Дальше — плохо, — сказал, махнув рукой, Белов. — Поехал нелегально в Россию с литературой, сел в каталажку, сбежал, опять сел… Ну-ка, плесните еще, — сказал он, протягивая стакан Марии Ильиничне. — А когда вернулся в Швейцарию, прошло… гм… кажется, лет семь или девять. Прихожу в театр — нету моей актрисы. Где? Неизвестно. Даже не помнят такой фамилии. Нет и нет!.. Так-то вот!.. А все-таки живет где-нибудь в мире моя актриса? А? Как вы думаете? Ведь живет? — сказал он вдруг серьезно и грустно.

— Какой вы чудный, Григорий Михайлович! — воскликнула внезапно Саша, кинулась к нему и крепко обняла его. — Никто вас не знает, а вы чудный! — с силой, просто и искренне сказала она. — Ну что у вас за пуговица на пиджаке? — досадливо спросила она. — От пальто! Дайте я перешью. Снимайте, снимайте!..

— А вот и Володя! — радостно поднялась Надежда Константиновна.

И вдруг все разом смолкли. Вид у Ленина был такой, что у всех перехватило дыхание.

— Что с тобой? — Надежда Константиновна в тревоге подошла к нему.

— Завтра мы едем в Москву, — спокойно, но глухо сказал Ильич.

Все онемели.

— Ка-ак — в Москву? — проговорил наконец Белов.

— Налей-ка мне чаю, дружок, — сказал Ильич Марии Ильиничне, садясь к столу.

— Что с тобой, тебе плохо? — в волнении держа его за руки, говорила Надежда Константиновна.

— Я абсолютно здоров, — Ильич нежно поцеловал ее в лоб. — Просто мы едем в Москву.

— Надеюсь, вы шутите, Владимир Ильич? — сухо спросил Белов.

— Нисколько!

— Вы никуда не поедете! — строго молвил Белов. — Я ответственен за вас перед Политбюро. Вам нельзя ехать, доктора категорически запретили. И вы не поедете! Или я сейчас позвоню в Москву.

Вдруг Ленин встал. Мы сразу увидели в нем человека той несгибаемой силы, который всегда перед нами, когда мы думаем об Ильиче.

— Звоните куда угодно, товарищ Белов! — сказал Ленин. — Я сказал, что поеду, и, значит, поеду… Надеюсь, вы меня знаете, товарищ Белов?!

Знакомый нам цех большого завода, где Саша рассказывала рабочим о Ленине. Сейчас здесь буря — идет одно из тех партийных собраний, обсуждавших вопрос об оппозиции в партии, которые характерны для конца 1923 года. Цех набит людьми. Все в движении, все кипит.

Когда открывается эта сцена, стоит невероятный шум. Крики: «Вон, долой, гони его!» — обращены к представителю оппозиции, который стоит на небольшом возвышении. Оратор держится уверенно, с достоинством. Он что-то говорит, но его слов не слышно среди крика сотен людей. Председатель — тот самый секретарь комячейки Трофимов, который запретил Коле и Саше жениться, — тщетно бьет обрубком стальной трубы о станок, пытаясь успокоить собрание. Наконец шум утихает и оратор получает возможность продолжать.

— Товарищи! — спокойно говорит он. — Мы не нервные, мы в тюрьмах сидели. Я такой же большевик, как и вы!

И снова вихрь криков:

— Братцы, чего он вкалывает-то?!

— Довольно! — кричит разгоряченный Коля из толпы рабочих.

— Не бузи! Дай человеку сказать!

— Цекисты хвастаются успехами! — выкрикивает оратор. — Но этих успехов добился рабочий класс вопреки ЦК и партийному аппарату. Рабочей партии аппаратчики не нужны. Нас пугают, что без аппарата партия станет неорганизованной и безликой. Ложь! Демагогия! Клевета на пролетариат! Неверие в рабочее самосознание, в классовый инстинкт масс! Прямая дорога к гибели.

— Да что ты все гибелью-то стращаешь?! Погибай сам!

— Довольно! Гляди, взопрел!

— Слазь! — кричит багровый от возбуждения Коля.

Снова невероятный шум.

И опять видно: оратор что-то говорит, но слов не слышно.

И опять Трофимов барабанит обрубком трубы о станок. А когда наступает относительная тишина, говорит:

— Товарищи! Есть указание развернуть дискуссию. Так давайте же, товарищи, развернем. Только, товарищи, дисциплинированно. Говори, товарищ, но поясней! — обратился он к оратору. — А то ты, гляди, взмок, а все еще ничего непонятно.

Шум поутих, заговорил оратор:

— Дискуссии нам нужны не временные, а постоянные!.. Перенести полемику в массы! Все декреты предварительно обсуждать в ячейках. Демократия без ограничений, вплоть до свободы фракций. Не дергать, не руководить, не обязывать.

Оратор перевел дух. И в тишине раздался чей-то недоумевающий звонкий голос:

— Братцы, да ведь такой партии контра враз фитиль вставит.

Хохот. Коля заложил в рот три пальца и пронзительно свистит.

— Долой!

— А ты чего? — толкнул его некий парень, стоявший рядом.

— Ничего! — яростно огрызнулся Коля.

— Дай говорить!

— Кому! Этому?

Парень с силой ударил его кулаком в грудь. Коля отлетел от удара к стене, ринулся на противника. За каждого вступились. Началась свалка.

И среди яростного шума свалки оратор взывал:

— ЦК вступил на опасный путь. ЦК нарушает заветы Ленина, пользуясь тем, что любимый наш вождь прикован к кровати и не может постоять за себя.