Нареченная ведьма - Людмила Семенова

— Это опасно? — спросила Илва.

— Нет, если будете соблюдать правила, — сказал юноша. — Меня зовут Нэйх, я племянник Верховного жреца, которого вскоре будут чествовать последний раз, а затем приветствовать его преемника. Если вам что-то понадобится, вы найдете меня в храме или в соседней постройке, где под окнами стоит жертвенная жаровня. Завтра вам расскажут о новых обязанностях, а пока отдыхайте и присматривайтесь.

После этого Нэйх вышел, и Илва, вздохнув с облегчением, опустилась на одну из подушек. Оба разулись, а Терхо вскоре стянул и рубашку — в комнате было так жарко, что после недавнего мытья на теле вновь выступил пот.

— Ты хочешь спать? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сейчас вряд ли получится: слишком много впечатлений, — призналась Илва. — Да и к этому воздуху нужно привыкнуть. Но если ты устал, то можешь лечь, я не буду тебя беспокоить.

— Не так уж и устал, — улыбнулся Терхо и сел рядом с ней. Его круглое простодушное лицо, в котором было что-то от резного древнего тотема, ярко-голубые глаза, забавно вздернутый нос, чувственные губы, — все это снова было близко, как в доме ферры Изунэрр. Впрочем, теперь Илва видела не загадочного гостя из Маа-Лумен, а молодого колдуна, который пришел из иного мира, с ворохом мрачных тайн и воспоминаний, с очень своеобразными представлениями о добре и зле.

Но прежде всего она видела мужчину — живого, молодого, сильного, с горячей кожей и напряженными от волнения мускулами. И он видел в ней женщину, которая с обретением ведьминского дара выглядела уже не миловидной и полнокровной крестьянкой, а опасной красавицей, знающей цену себе и другим, отбросившей неловкость и стыд вместе со всей шелухой людских заблуждений.

Их уже никто не мог остановить. Илва слышала, что опасность обостряет вожделение, но для нее куда более волнующим было чувство покоя, пусть и мимолетное, хрупкое, как сама жизнь. То, что было невозможным в момент первого поцелуя, в совместную ночь на заливе, в тяжелой дороге к городу, теперь властвовало над телами и душами, переливалось самыми нежными и буйными красками. Капли света, просочившиеся сквозь щели в ставнях, проплывали по их плечам, рукам, спинам, пока они жадно целовались и избавляли друг друга от одежды. Платье Илвы бесшумно соскользнуло на пол, затем она помогла Терхо снять с нее исподнее и с лукавой улыбкой раскрылась перед ним — обнаженная, загорелая, пахнущая дорогой, луговой травой, парным молоком.

— Иди ко мне, — промолвила она, кокетливо сгибая ноги.

— Какая же ты красивая! — прошептал Терхо и стал гладить шею и грудь Илвы. Потом за него уже говорили поцелуи, которыми он жадно покрывал ее тело, а она не желала оставаться в долгу и тянула его к себе снова и снова. Они сплелись прямо на полу, укрыться было нечем, но никто из них об этом не подумал. Когда губы уже саднили от поцелуев, тела покрылись испариной, а Илва откровенно стонала от нетерпения, Терхо сжал ее запястья над головой и толкнулся внутрь.

Первое мгновение было бережным, осторожным, будто он боялся не только за нежное женское тело, но и за раны в душе, еще не успевшие зажить. Однако Илва сама подбодрила его, без слов, а лишь обвивая и поглаживая бедра, покусывая мочку уха, щекоча шею и грудь своим дыханием.

Тем временем ветер шумел за окном, ставни жалобно поскрипывали, буря набирала обороты, но не могла заглушить стук их сердец. И вскоре она подстроилась под ритм их движения, стала аккомпанировать чарующему парному танцу, в котором оба и вели, и подчинялись. Мир песка приютил их, ящерицы слышали их вздохи и тоже связывались в страстный узел. И когда обессиленная, почти безумная от блаженства Илва забылась на груди Терхо, погрузился в сон и весь край, невольно покорившийся их общей власти.

Глава 17

Большой таккай ферры Изунэрр следовал по подземной дороге, проложенной духами специально для могущественных и знатных колдунов. Поток живой энергии здесь был так силен, что люди почти не ощущали перепадов давления, паники или удушья, что иногда случалось на путях для простолюдинов.

Тем не менее Видисс чувствовала себя прескверно. Ей пришлось сидеть рядом с Гуннаром, который вел таккай и время от времени по-хозяйски сжимал ее руку, безвольно лежавшую на колене. Сзади восседала ферра Изунэрр, которая почти не разговаривала с внучкой, только перебирала бумаги и порой нашептывала какую-то дичь на незнакомом языке. Она дала понять Видисс, что сразу после этого дурацкого приема в Хие-Лааттиа та обвенчается с Гуннаром и уедет в его общину. Девушка не спорила: недавний пожар будто уничтожил в ней остатки чувств и желаний.

Ей не дали оплакать мать и деда, задохнувшихся в дыму: впрочем, и сама ферра Изунэрр не проронила ни слезинки. И не сочла нужным объяснить, почему поездка в Хие-Лааттиа так важна, что придется пренебречь трауром. Но Видисс подозревала, что от этой поездки каким-то образом зависит главное дело бабки — то, ради которого она вытащила Илву из Маа-Лумен и разыскивала ее ребенка. Да еще ферра Изунэрр везла в дар жрице Хие-Лааттиа флакон духов из какого-то редкого и загадочного цветка, о котором Видисс почти ничего не знала.

Вспомнив об Илве, девушка невольно задумалась. Где она теперь? Уцелела или сгинула? И что добавила в тот злополучный ужин, после которого Видисс стало рвать какой-то скверной? И она не только невольно спаслась от пожара, но и почувствовала невиданное облегчение внутри. Неужели ее долго и методично чем-то травили?

Когда они наконец поднялись на землю, у Видисс разболелась голова и страшно хотелось спать. Поскольку день клонился к закату, ферра Изунэрр велела Гуннару найти ночлег, и вскоре он остановил таккай у какой-то придорожной гостиницы. До Хие-Лааттиа оставалось совсем немного, и здесь, по-видимому, обслуживали именно таких запоздалых путников, как они.

— Иди спать, Видисс, завтра тяжелый день, — сухо произнесла ферра Изунэрр, расплатившись с привратником. — А мы с тобой, Гуннар, еще поговорим о делах.

Мужчина кивнул, напоследок еще раз посмотрев на Видисс, отчего та поежилась и поспешно ушла в отведенную комнату. Впрочем, ее наконец-то оставили одну, и от сердца немного отлегло. Видисс плеснула в лицо холодной водой из таза, та смешалась со слезами, а горестный выдох наконец прорвался наружу. Она не знала, отчего ей больнее — от потери родных, долгого одиночества рядом