Срок годности - Коллектив авторов

На выдаче получаю неповоротливую, тяжелую сумку с обувью, тоже белой, и новой форменной одеждой, одинаковой для всех. Тело чешется. Образцы для примерки растянуты, захватаны, с мазками помады и пудры, черными следами изнутри на воротниках. Апофеоз унификации – от трусов до стен. Организованность контроля и надзирания проникает на все уровни. Тела приспосабливаются, подлаживаются под работу, контролируются работой. У женщин есть повод проявить бунт – беременность. Моя состоялась пятнадцать лет назад. В первом триместре она требовала, чтобы я спала: есть фотография, где я сплю, положив голову на подушку на рабочем столе в кабинете. Подушка была набита опилками, мне принесли ее агенты из ритуальных услуг, когда увидели, как я складываю куртку, это подушка для гроба. Они выбрали натуральную ткань наволочки, узкие кружева, чтобы не натирали кожу и не было раздражения, подушка помогала мне. Сейчас беременных переводят на легкий труд – в отдел статистики, в архив, – а я работала до последнего, вскрывала. Как-то у стола у меня закружилась голова, тело только начали вскрывать, я ощутила тошноту, частые сердцебиения, задышала часто, чтобы прогнать тошноту, но, наоборот, сделала хуже, голова закружилась сильнее, руки перестали удерживать инструменты, я успела сесть, не упала. На работу вернулась через три месяца, с животом, который все рос. Живот выступал вперед и с боков, приходилось тянуться до секционного стола. Когда живот случайно прикасался к металлическому бортику, было холодно, немного страшно, и дочь начинала активнее шевелиться. Приученное тело на запахи на работе не реагировало, я еще как будто не была вполне матерью, а просто сосудом, переноской, но переноской животного типа: у меня обострился нюх на запахи еды и человеческих тел, палатки с курицей гриль я угадывала за квартал, различала поднявшихся до меня по лестнице коллег. Меня вырвало в первый день, когда я вернулась на работу после родов и декрета. Это был сигнал, что трансформация совершилась.

К самому большому моргу в Европе ведет однополосная дорога, которая заканчивается тупиком, хотя тупик называется проездом. В тупике толпятся оранжевые мусоровозы, растерявшие свою оранжевость, и серые самосвалы, груженные слежавшимся, комковатым снегом. Катафалки теряются между ними, если смотреть сверху, кажется, их завалит потоком отходов или намертво придавит снежной лавиной, хотя куда мертвее. Даже в гнилой секционной в подвале, где вскрывают гнилых, мумий и скелетированных, воняет слабее, чем в кабинетах выше, где сосредоточивается поднимающийся с мусороперерабатывающего завода запах. Мишель Фуко пишет о дисциплине, как средствами муштры становятся разные способы ее выражения на разных уровнях организации учреждений, коллективов, институций – в том числе и архитектура. В ряды военных лагерей, тюрем, казарм, где проявление механизмов власти кажется более или менее органичным, включаются школы и больницы. Это простая, очевидная и безусловная мысль, что скопления людей должны быть управляемы даже из самых лучших побуждений, но как же страшно становится каждый раз, когда ее думаешь. Про больницу Фуко говорит, что она «инструмент медицинского воздействия»[22] и должна действовать «терапевтически самой своей материальностью», ведь «муштровать тела – императив здоровья»[23]. То же утверждение можно адресовать и моргу как месту последнего упокоения людей в современном мире, в больших городах, разве что императив меняет знак. Моргу с замкнутым циклом обращения с телом, где процесс запускается с конца: трупоперевозка, вскрытие или просто хранение, подготовка тела, прощание, транспортировка к месту погребения (или кремации).

Архитектурная и интерьерная материальность действует одинаково в противоположные стороны – на граждан, хоронящих родных и близких, и работников, обслуживающих конструкцию. В полусне-полуяви больничного туалета с перегородками, где все вместе, женщины, мужчины, молодые, старые, где-то на уровне голов натянуты веревки, на них одежда, белье, какие-то растянутые кофты, застиранные простыни, удлиненные под тяжестью стремящейся книзу воды хлопковые трикотажные колготы, желтоватые от времени лифчики и прямоугольные шерстяные одеяла, зеленые и синие, больничные, даже в перекошенном состоянии хранящие очертания, все они мешают идти, приходится их раздвигать, откидывать, искать тоннели между ними. В детских садиках когда-то были такие же перегородки, а в туалете в начальной школе не было дверей у кабинок. Продуманные мелочи для всеохватного контроля тел с помощью неочевидного надзора, который попадает в серую зону нашего восприятия с самого младенчества и должен подготовить к усилению и усложнению себя в будущем.

Все передвижения по монструозному зданию надежно зафиксированы в системе, куда поступают сигналы с ключей-карточек, разные уровни и отсеки разделены дверями с электронными замками. Заходя за контур, отграничивающий внешнее пространство, попадаешь в зону тотальной видимости, которая парадоксально оборачивается возможностями скрываться бесконечно долго и не быть обнаруженным. Строгость и безликость внутренних помещений отражает наружную светлость стен, многооконность здания и нежный оттенок крыши. Низкие потолки, составленные из квадратов, панели, двери по обеим сторонам коридора, бесконечные лестницы, лифты, которых долго ждать. Сложность планировки подавляет, умение ориентироваться в поворотах, переходах требует времени и даже сопровождающих поначалу, что фрустрирует ежедневно. Чтобы встроиться в технологический процесс и производить продукт, требуется освоить последовательность действий, слиться с бесконечно повторяющей саму себя механистичностью. Изматывает.

Белесая шершавость стен одинока, одинакова и бесприютна – в замке смерти с крышей, отчетливо различимой в ясную погоду с Братеевского моста, запрещены рамки, постеры, плакаты, напоминалки, листочки с таблицами, которые нужны перед глазами, и телефонами кабинетов на соседних этажах. Ни гвоздя, ни шурупа. Цветы поливает уборщица, она выгоняет всех, чтобы помыть пол, и запрещает заходить, пока вода не высохнет. Можно гулять по коридору, попить чаю, сходить в гости к коллегам, даже если тебе не хочется. Карательность устройства давно и безусловно заложена в своды инструкций для участников, расположенных на разных ступенях медицинской иерархии – медицинские учреждения давно организованы по принципу пирамиды: в правила внутреннего распорядка, в федеральные, региональные законы, приказы и внутренние распоряжения. И усиленно подкрепляется самими участниками процесса как по вертикали, и не только сверху вниз, но и наоборот, в отношении младших чинов к старшим, так и по горизонтали. Этот механизм власти над телами давно и исправно работает. Чувствуешь, как тело расчленяется, чтобы присутствовать сразу в нескольких воплощениях одновременно, поскольку одно цельное воплощение рискует потерять себя в требуемой всеобщей нормализации, то есть приведении всех к чему-то среднему.

Всем надлежит здороваться друг с другом по утрам и при встречах, так что к середине дня и к вечеру, понукаемые страхом, работники, которых априори много в двух корпусах, здороваются по второму и третьему разу, забывая, что виделись, или здороваются и