Срок годности - Коллектив авторов

Ольга Фатеева. «Женщины, животные и природа – внизу[19]»

Эссе

Я не могу заснуть: как только закрываю глаза, приходят слова, которые кажутся правильными, теми самыми, подходящими для начала, первые слова. Я стараюсь запомнить их, уговариваю себя, что все нужное запомнится, а лишнее отпадет само, и вроде бы засыпаю, а на следующий день не могу вспомнить ни строчки. Встаю в семь проводить дочь в школу, бездельничаю – не хожу на работу – и страшно мучаюсь: у нас ипотека, психолог для дочери и Новый год через десять дней, и деньги не помешали бы. Начинаю разные тексты по несколько раз, в разных файлах, пробую писать стихи, открываю книги, оставленные на середине, ищу силы в текстах других. Тело сопротивляется. Я не высыпаюсь, ложусь поздно, поднимаюсь рано, не могу поспать днем, пью кофе, ложусь, дремлю в тревоге и резко просыпаюсь от снов. Внутри растет и комкуется ужас. Я хочу писать про экологию смерти и всего посмертного, что окружает нас в связи (ударение на первый слог) с этим событием в больших городах, о смертных пространствах – кладбищах, моргах – и теле: тех, кто умирает, кто провожает и сопровождает уход, кто распоряжается умершими после. И тело, мое тело, тело судебно-медицинского эксперта, работающего в системе уже семнадцать лет, бунтует. Я постоянно хочу в туалет, мочеизнурение изнуряет меня, сопровождаемое жаждой. Кофе я запиваю минеральной водой, наливаю по две кружки чая подряд, за три дня выпила шесть литров молока и непрестанно хочу писать. Пищевое поведение тоже скачет: то я жажду овощей и поглощаю гречку с помидорами, перцем, грибами и кабачками на гриле, то жарю стейки красной рыбы и ем без соли и соусов. Стейки я выбираю намеренно, части обезличивают целое, и я даже помыслить не могу всей рыбы целиком, куски одинаковой толщины не образуют при составлении друг с другом тело, которое дышало, плавало, производило потомство, пряталось, жило. Тревога мечется внутри, где-то в переходе от груди к шее, заталкиваемая обратно, ниже, вглубь. Так я начинаю рассказывать историю, в которой объединились пространства, тела – цельные, с мясом – и их части, морги, кладбища, крысы, аквариумные рыбки, собаки и одежда.

Красный кирпич, метро «Спортивная», четыре этажа, электронная очередь, бесплатное мороженое, бесплатная маршрутка.

Женщина в шубе возвращается, поднимается на два пролета:

– А разве нам не положено мороженое покушать, когда мы всё получили?

Так и говорит – положено и покушать.

Посеревшие панели, бирюзовая крыша, воздушный переход между корпусами на третьем. Скажи мне, что вокруг, и я скажу – я ничего не скажу. Мусороперерабатывающий завод и снегоплавильня. Над всем по насыпи железная дорога, составы в окнах каждые полчаса или чаще. Электронная очередь в регистратуру: посетитель номер восемьдесят четыре, приходите завтра.

У Дмитрия Данилова есть рассказ про самое ужасное место, он так и называется, и там написано: «Это очень странные здания. Хотя они могут показаться и обычными. Но, как мне кажется, они очень странные. Девятиэтажные здания, облицованные чем-то светлым. Верхний, девятый этаж закрывает скошенная крыша из голубоватой металлочерепицы. На фасадах, на верхних этажах – уродливые остроугольные эркеры. Здания почти одинаковые. Одно длинное, другое покороче. Здания связаны крытым переходом. Окна, окна, окна, много окон. Они какие-то очень бодрые и страшные в этой своей бодрости. Это немного трудно объяснить, но, в принципе, можно приехать, посмотреть и убедиться. В этой их светлости и современности, в этих эркерах и скошенной крыше из металлочерепицы есть что-то такое… Вот как у Кафки в “Замке”»[20]. Это мои здания. Самый большой морг в Европе. Проект разрабатывался с 1960 года, когда деревня Котляково вошла в состав Москвы при ее расширении. Деревню снесли, жителей расселили в пятиэтажные дома окрест, место деревни заняли промышленными объектами. «Странные здания» достроили через сорок девять лет. Для большой Москвы, в которой судебно-медицинские морги расселены по округам, придумали один, большой, в котором соберутся все лаборатории разом, администрация, амбулатория для освидетельствования живых лиц – два «а» – и танатологическое отделение, то есть морг, самое нужное место для полиции и жителей. Транспортная доступность еще не беспокоила москвичей.

Красные, хочется сказать, ставни – красные рамы, черные неповоротливые ручки, окна от колена до потолка. Из моего окна – пустырь. Корпуса раскорячились углами, выступами, отростками. В присыпанном снегом овраге копошится чудовище. Костистый неповоротливый великан. То ли руки загребают, то ли ногой, одной почему-то, во все стороны сразу вышагивает. Дальше короткий и узкий лес, а тут забор, фонари, бестолковая ЛЭП и нога экскаватора, выныривающая из оврага. Еще там лестница, в этот самый овраг, ходят люди. Поэтика.

Сложно представить, как выглядели окружающие площади в середине предыдущего века, деревянные дома, дворы, колхоз, вместо которых теперь распахнулась промзона. Данилов что-то пишет про этимологию названия улицы: Тарный проезд от слова «тара», завод по изготовлению разных тар, гроб тоже тара, пусть и своеобразная. В нежной близости от морга мусороперерабатывающий и снегоплавильный заводы, они видны из окон кабинетов, смотрят на морг, повернуты к нему и не нуждаются в нем, они самостоятельны и самодостаточны, и, несмотря на то что снегоплавильню устроили уже точно на моей памяти, то есть на памяти уже работающего морга, кажется, что именно морг здесь не прижился и лишний.

Женщине в шубе объясняют, что надо вернуться к входу, там стоит раскрашенный холодильник «ГУМ МОРОЖЕНОЕ МЕДИКАМ». Она пристраивается ко мне слева, берет под руку, приглашая пройти вместе:

– А ведь если бы я не спросила, никто б и не сказал.

Я не хочу мороженое, я не люблю бесплатное. Мороженое.

На каждом этаже мужчины и женщины в трехцветных форменных костюмах. Белый, синий, красный. Триколор Bosco. Форма для олимпийской сборной и воспитанников лагеря «Артек». Автоматы с напитками и снеками, туалет, зоны ожидания, примерочные, у каждой сотрудник для подбора размеров. Принеси-подай, тяни-толкай – продолжи цепочку. Это экипировочный центр, уже само название обращает внимание, заставляет споткнуться, остановиться. Здесь выдают медицинскую одежду, одинакового кроя, состава, различающуюся только по цветам для старшего, среднего и младшего медперсонала и по вставкам в детских/взрослых поликлиниках/больницах.

Я ненавижу форму. Я ненавижу одинаковую форму. «По решению мэра Москвы Сергея Собянина в столице перейдут на единую форму одежды для медицинских работников. При этом, конечно, сохранят историческую традицию – белый халат».

Каждый приходящий в присутственное место имеет нужду видеть человеков в форме, организующих работу и пространство. Есть в этом элемент насилия – необходимый и достаточный, необходимый и превышающий, случайный, лишний, унизительный,