Срок годности - Коллектив авторов

тут же прощаются, уходя и встретившись впервые; в комнате для приема пищи убирать за собой грязное, выбрасывать объедки, пользоваться только своей посудой, своими приборами и своими запасенными продуктами; разговаривать вполголоса, работать в тишине, смывать за собой в унитазе, женщинам использованные тампоны заворачивать в несколько слоев туалетной бумаги и только потом выбрасывать. Требования, призванные облегчить совместное общее житье, вдруг открывают второе и последующее дно. Неслышащая уборщица каждое утро собирает вокруг себя облако претензий, что не ответила на приветствия. Ее обсуждают на первом утреннем перекуре и во время первого утреннего чаепития: чужое тело в другой шкале координат – хроническая светская новость.

От раздаточной медицинской одежды нельзя отказаться, только получить и носить. Все белые элементы просвечивают. Санитары выстроились в коридоре и делятся предпочтениями цветов нижнего белья. У них серая форма. Кружки́, полоски и всякие загогулины на мужских трусах не вызывают ажитации (сильное эмоциональное возбуждение – устар.). Принудительный подиум, дефиле (узкий проход между возвышенностями – геогр., воен.). Объективация с уровня власти распространяется в ризому, горизонтально поддерживая себя. Предметом для нее традиционно являются женщины, чьи тела в закрытых коллективных системах наиболее беззащитны. Новая медицинская форма, одинаковая для всех органов системы московского здравоохранения, скроена по одной модели. Во время месячных меня накрывает гиперестезией: мое тело разбухает, задерживает жидкость, увеличивается в объеме, не входит, по ощущениям, ни в одну одежду, одежда сжимает меня, обхватывает, душит, задерживает испаряющееся тепло и пот между кожей и внутренней поверхностью, накапливает ядовитую прослойку и вдавливает обратно. Приталенный силуэт халатов и блуз, плотно лежащие на бедрах брюки увеличивают мучения. В месячные в раздевалке, где из «чистой» одежды, одежды для чистой зоны, я переодеваюсь в хирургический костюм, чтобы идти на вскрытие, я каждый раз переношусь в кресло гинеколога или кабинет маммографии, где медсестра по одной вертит и раскладывает мои (и здесь я не могу исключить притяжательное местоимение, хотя и так ясно чьи) груди и зажимает между пластинами томографа. В месячные я будто голая под взглядами мужчин даже в двух слоях одежды, когда костюм покрыт одноразовым халатом и еще фартуком.

Мертвые тела тоже голые. Маленький сын знакомой на медосмотре перед школой отказывался раздеваться, стоя на кушетке, пытаясь объяснить доктору, что не может так сразу и смущен, а доктор бесцеремонно стянул с него брюки и трусы. Врачи соблюдают некий формальный протокол и просят вас раздеться на приеме, хотя просьбы эти давно уже больше приказы. Мертвых без спроса раздевают врачи и санитары, что симметрично отражает наше голое явление в мир в условиях современной медикализации естественных физиологических процессов. Ваше рождение хотя бы сопровождает мать, в смерть вас провожают чужие люди. Они отнимают ваше тело у вас. Производят с вашим телом разные действия по протоколу, о которых вы, возможно – даже скорее всего, – не просили. Я тоже участница этого протокола, я делаю это с вами, я раздеваю и вскрываю вас. Я вижу ваше голое тело, ваши разные голые тела, похожие и непохожие друг на друга. Соски сморщились от холода, на груди и животе гусиная кожа, волосы спутаны в хвосте и перевязаны резинкой, старый шрам извилистой линией прошел через бровь и разломил надвое плоскую родинку. Правая большая половая губа чуть больше левой, а левое яичко висит ниже правого. Я не трогаю вас, не обнимаю, не прикасаюсь в утешение – а ощупываю, исследую, рассекаю, извлекаю, обмеряю, взвешиваю. Ряды голых тел, столы заняты, на каталках везут валетом, полки в кассетных холодильниках одна над другой, кожа едва заметно краснеет от холода. Ряды столов, секционные, секционные, комнаты с холодильниками по стенам, промышленные масштабы, длинные коридоры, каталки оббили штукатурку по углам, разветвленная система комнат и их соединений не имеет окон, вечно горящие яркие лампы подчеркивают темноту.

А на улице ждут собаки. Две большие, с большими головами, толстыми хвостами, похожи на кавказских овчарок, если пропустить их появление, могут сшибить, уронить от радости и в поисках ласки. А еще одна низкая, коротколапая, трехцветная, с рыжими подпалинами, местные зовут Лисичкой. Кидается под ноги, в прыжке переворачиваясь на спину и подставляя брюхо, чтобы чесали. Работники несут им еду, кости, остатки со столов, вываливают прямо тут же, на газоне, из полиэтиленовых пакетов, заботливые ставят миски с водой. В окрестностях несколько свор бродячих; большие – их зовут Мишка и Машка – чужих близко не подпускают, но границы их территории проходят где-то сразу за шлагбаумом, куда заезжают машины сотрудников; дальше хозяйничают дикие, приблудные, плодятся, приносят щенков каждое лето, выживают не все.

Электронная очередь за справками о смерти движется неровными толчками. Талон № 5 может выпасть самым последним, после талона № 34. Кажется, это какое-то соблюдение жизненного порядка: умираем мы тоже не в той последовательности, как родились, а вразнобой. Пока тебя не вызвали к окошку, чтобы вручить белый лист формата А4 с напечатанными мелкими черными русскими и латинскими буквами и цифрами, еще остается какая-то связь с умершим. Связь рвется порциями, рывками: как перестал дышать, как увезла трупоперевозка, как получили справку, а потом как оформили похороны, переспали ночь до похорон, попрощались, заколотили гроб, приехали на кладбище. Эти отрезки можно дробить бесконечно, искусственно увеличивая время до последней, конечной точки – возвращения домой. Ожидание на скамье в холле у регистратуры затягивает: если не вызвали самым первым, думаешь, что пронесет, как в школе.

У каждого есть шанс примерить на себя по очереди карательные механизмы учреждений: роддомов, больниц, школ, заводов и моргов. Несколько лет назад умер мой дядя, и я помогала его брату оформлять похороны: вместе получали свидетельство о смерти, вместе потом пошли в МФЦ, вместе заказывали и оплачивали ритуальные услуги, транспорт. Я зашла через другую дверь, стала элементом конвейера с другой стороны. Мое тело вытянулось в тонкую линию, в плоскую и узкую доску, которая встала в очередь из многих подобных. Ожидание справки о смерти как ожидание оценки на экзамене, которую должны во всеуслышание сообщить после совещания высокой экзаменационной комиссии. Ожидание приговора, когда тело твое подчинено чужой воле: стоять, сидеть в заданных границах, прохаживаться там же; даже если отойти на время, невидимый поводок притянет обратно. Тело в ожидании теряет вес и объем, которые потом, при переходе на следующую ступень бюрократического процесса, возвращаются, придавливают его, добавляют еще внутренней массы к имеющейся, утяжеляют тебя, одновременно подчеркивая бесплотность. Горе выставляется на обозрение, принуждается к публичности среди других ожидающих и вместе с ними.

Данилов назвал табло с электронной очередью похожим на «вокзальное расписание поездов»[24]. У вас есть