Стоики и другие пьесы - Дмитрий Алексеевич Данилов

Парень. Давай. Да я особо и не собирался. Ты же сама попросила выяснить. Да, давай не будем в эту сторону думать. Живем и живем. А там видно будет.

Девушка. Да, куда-то меня понесло. Накатило, как говорится. Всё, забыли. Может, как-то и пронесет.

Парень. Может, и пронесет. Вон, отчим твой классно про стоицизм задвинул. Типа, делай свое дело и не парься.

Девушка. Да, он любит про это. Маме уже плешь проел этим всем. Типа, в жизни понимает.

Парень. Ну а чего, наверное, понимает.

Девушка. Может, и понимает.

Парень. Дела, правда, никакого нет.

Девушка. Какого дела?

Парень. Ну, вот это – «делай что должен, и будь что будет». Делать-то и нечего. Ничего не должен.

Девушка. Значит, ничего не делай, и будь что будет.

Парень. За это и выпьем.

Чокаются.

Девушка. Живы будем – не помрем.

Парень. А помрем – не пропадем.

Занавес.

2023

Стоики

Предыстория

Пьеса написана в 2023 году по заказу МХТ им. А.П. Чехова. Идея заказать мне пьесу принадлежит главному художнику театра Николаю Симонову и театральному критику, доценту Школы-студии МХАТ Павлу Рудневу. Изначально речь шла о некоей современной версии «Ромео и Джульетты», я пытался что-то придумать и зашел в тупик. И тогда на одной из наших встреч Николай сказал мне: «Забудь про Ромео и про Джульетту, просто напиши нам какую-нибудь хорошую пьесу, о чем угодно, но чтобы в ней отражался дух времени, без конкретики». Вот, написал.

В этой работе я вдохновлялся пьесами очень высоко ценимого мной современного норвежского драматурга Юна Фоссе. Хотелось сделать не что-то буквально похожее, но близкое по атмосфере. Надеюсь, что удалось.

Премьера состоялась в апреле 2024 года. Для меня большая честь – присутствие спектакля по моей пьесе в репертуаре, пожалуй, главного драматического театра страны.

Круче всех – автор

Беседа Нади Алексеевой с Дмитрием Даниловым

Дмитрий Данилов рассказывает о трехступенчатом успехе, сильных и безнадежных героях пьес, деньгах, детях и «учениках». А еще – как играл на скрипке XIX века в консерватории, говорил с Юрием Мамлеевым, служил в одном театре сторожем, а в другом – режиссером, написал либретто о безумной любви (и салате капрезе) и вывел формулу искусства. Формула прилагается.

Дим, как думаешь, зачем интервью в книге?

Интервью с автором книги внутри самой книги – это очень необычно. Но мне нравится эта идея. Иногда надо представить автора, показать контекст. Наш разговор мне видится как беседа с коллегой, на равных, ты не случайный журналист. Просто один драматург и писатель говорит с другим драматургом и писателем. Оба – в теме. Такой ракурс может быть интересен читателю.

Тогда расскажи, пожалуйста, с чего ты начинал как писатель?

Я начал писать прозу, когда мне было двадцать лет. Это был девяностый год. То есть совсем давно. У меня тогда совершенно не было литературных знакомых, я потыкался в какие-то журналы, и нигде ничего у меня не взяли. А интернета тогда еще не было.

В итоге те твои ранние тексты нам уже не найти?

Некоторые рассказы, может быть, попали в сборник 2010 года «Черный и зеленый» (надо посмотреть, я их не стыжусь, они были хорошие). И все-таки новый старт у меня был уже в тридцать два. Начал с рассказов опять же. Потом написал первую повесть – «Черный и зеленый», которая и дала название сборнику. И в том же 2010-м вышел первый роман – «Горизонтальное положение».

А первая пьеса когда появилась?

В 2016 году – «Человек из Подольска». То есть лет пятнадцать прошло от начала, если юношеские тексты не брать в расчет, а если брать – то все двадцать шесть.

Ты какой-то конкретный театр тогда себе представлял?

Нет, я вообще театры знал очень плохо. Я совершенно не театральный человек, десятилетиями не ходил в театр к тому времени… В детстве мама водила меня в театр. И атмосфера театрального действа, ожидание, что вот сейчас на сцене будет что-то… Мне это нравилось. Но сам я не проявлял энтузиазм, что хочу ходить в театр. Когда мама предлагала, я всегда с удовольствием.

А потом, я рассказывал, кстати, на нашем курсе по драматургии, помнишь? Был такой эпизод, когда я театра очень сильно переел. Я тогда из армии пришел, устроился работать сторожем в Театре Табакова. Это был самый модный театр Москвы, и там был вечный аншлаг. А моя работа – сутки сидишь, ничего не делаешь. Пересмотрел весь их репертуар по многу раз. Почувствовал, что меня это уже начинает раздражать. Я все время думал, в чем же дело? Вроде все классно, актеры прекрасные. Олег Павлович. Передовой театр. Людям нравится. А раздражало меня, что они все время на сцене орут. Дикие эти эмоции, утрированные, летят до самой галерки. И от театра я отвратился надолго.

При этом я понимал, что театр, он разный. И Театр. doc уже появился, и другие, которые уходят от этой эмоциональности. Но это как-то лишь «доносилось». Но пример моих друзей Андрея Родионова и Кати Троепольской, которые на моих глазах стали известными драматургами, оказался очень близким и вдохновляющим. Я понял, что тоже хочу так, в том числе этого успеха. Честно сказать, страсть тщеславия очень сильно меня донимала. Сейчас она в значительной степени удовлетворилась, но все равно желание успеха всегда было мне свойственно.

Сможешь описать, что такое успех?

Это, кстати, непросто. У меня была некая эволюция представления об успехе. Изначально, когда только начинал писать прозу, у меня была единственная амбиция – добиться экспертного признания. Наше поколение, оно, конечно, прибито советскими литературными практиками, убеждением, что хорошую книгу, скорее всего, вообще не напечатают. А если каким-то чудом напечатают, то ее мало кто прочитает, потому что хорошую книгу способен понять только узкий круг квалифицированных читателей. Я знаю довольно много людей, которые примерно так же это все воспринимали.

Мы выросли на андеграунде. Мой подростковый и юношеский возраст пришелся на восьмидесятые. Уже появились «Аквариум», екатеринбургский рок, Майк Науменко, московские «Звуки Му» – их можно было услышать, можно было пойти на концерт. Но полуподпольный. Можно было еще кассету достать и перезаписать. А была культура официальная, по телевизору пел Кобзон, пела Пугачева. И мы считали, все, что по телевизору, – это плохо. А все настоящее – в подполье. Так и