Стоики и другие пьесы - Дмитрий Алексеевич Данилов

в литературе. Подпольный писатель – это круто. А то, что в крупном издательстве напечатали, – ерунда. Я долгое время был в этом уверен. И мне потребовалась прямо некая работа, чтобы признать, что хорошая книга может быть коммерчески успешной.

У тебя был какой-то список экспертов?

Сначала это были кумиры юности, Мамлеев например. Для меня Мамлеев был очень важным автором.

Мамлеев тебя однажды прочел и даже позвонил… правда?

Да… Мамлеев. Мы с ним познакомились на праздничном мероприятии, где было очень много литературной публики. У меня вышла тогда маленькая книжечка в маленьком издательстве. «Дом десять» называлась. И, как всякий начинающий автор, я с собой носил некоторые запасы этих книжек и навязывал их всем. Желающим и не желающим [смеется].

Меня ему представили, и я говорю: «Юрий Витальевич, у меня недавно вышла книжка, можно я вам подарю?» Он говорит: «Да, конечно. С удовольствием». Ну, я ему подписываю. Он говорит: «Вы там напишите свой телефон. Я почитаю и вам позвоню». Я так, знаешь, удивился. Но телефон написал. Подумал, что это такая форма вежливости. Я просто был рад, что с ним познакомился, пожал руку. Мамлеев – кумир юности. Автор, который перевернул мои представления о литературе.

Но проходит неделя, две. Сижу на работе, звонят с незнакомого номера: «Дима, здравствуйте, это Юрий Витальевич». И он мне начинает долго и подробно говорить, какая у меня хорошая книга, детали вспоминает. И я понимаю, что он ее правда прочитал! Я был абсолютно счастлив. У меня было ощущение, что всё, можно хоть помирать! Это был высший успех по моим тогдашним представлениям. Очень ценный для меня человек высоко оценил то, что я делаю.

Следующий этап был, когда я первый раз попал в шорт «Большой книги». Это был 2011-й. А шорт, ты сама знаешь, он очень повышает известность. Сразу на тебя обращают внимание, просят интервью – и я понял, это тоже классно. И что можно писать то, что интересно, и иметь более широкий отклик, чем успех в каком-то узком кругу ценителей. Ну а когда я получил «Золотую маску»… Эта премия реально делала человека очень известным. Прямо так вот, на всю голову.

А премия «Ясная Поляна» за роман «Саша, привет!» – она на тебя как-то повлияла?

Конечно, повлияла. Это одна из главных в стране литературных премий. Для меня она не менее важна, чем «Золотая маска».

Следующей вехой в иерархии успеха может стать «Большая книга»?

Ну, это у меня уже пунктик, потому что я был три раза в финале. С «Сашей, привет!» говорили, что я главный претендент на первое место, а я занял четвертое. В общем, «Большую книгу» хотелось бы получить. Может быть, когда-нибудь с четвертой попытки получится.

Я себе записала «спросить про деньги». Есть ли для тебя в них сила?

Есть. Но изначально я вообще не рассчитывал своим литературным трудом что-то зарабатывать. Я всегда понимал, что у меня должна быть какая-то профессия, на литературу рассчитывать не нужно. Это мне в жизни очень помогло. Уберегло от безрассудных поступков, когда, знаешь, бросают работу, бросают все. Типа, я сейчас за год напишу гениальный роман.

Американская мечта в литературе.

Да, и она в 99% случаев, если не в 100, заканчивается провалом. А я всегда знал, что нет, зарабатывать я буду чем-то обычным. Всегда работал редактором-журналистом, то есть тоже со словами, в принципе, но это была такая просто поденщина. Ради заработка, ради семьи. Но со временем и тут появились какие-то доходы. Опять же, это связано с театром, потому что чисто литературные заработки у меня очень маленькие по-прежнему. В литературе, чтобы зарабатывать, у тебя должны быть тиражи в сотни тысяч. У меня таких нет, и сомневаюсь, что когда-нибудь будут. Я на это не очень рассчитываю.

А в театре заработать можно. У меня уже более ста постановок. И на экранизациях – тоже. Но у меня их пока всего две, плюс еще одни проданные права. По моим пьесам («Человек из Подольска» и «Свидетельские показания») сняты два фильма, артхаус, там гонорары не очень большие, но приятные. Не то чтобы я вдруг стал богатым. Это все в сумме дает деньги только на нормальную жизнь. Это не богатство. Я живу в скромной двушке за МКАДом.

Со временем деньги стали показателем успеха? Как говорит моя подруга из мира кино: «Когда же вы, писатели, станете нормально денег просить за романы?»

Скорее, деньги никогда не были для меня показателем качества. Я знаю потрясающих, буквально гениальных авторов, у которых очень скромный успех, у которых совсем нет популярности, они ничего вообще не зарабатывают. Можно бизнесмена оценивать по доходам. Если предприниматель не зарабатывает, значит, он, наверное, плохой предприниматель. А если писатель или драматург ничего не зарабатывает, это совершенно не значит, что он плохой писатель. Чаще наоборот.

Слово «успеть» у тебя с успехом связано? Для меня они не просто однокоренные, а по сути близкие. Хочется успеть сделать многое в своих текстах и для них.

Ну, корень действительно один. В успехе есть какая-то временная составляющая. То есть очень важно совпасть со временем, почувствовать его, уловить нерв – это один момент. Но с другой стороны – нужно, чтобы твой расцвет творческий пришелся на хорошее время. Не позавидуешь советским писателям сороковых годов.

Как и тридцатых.

Да. А вот тем, кто раскрылся в начале XX века, повезло больше. Многие герои Серебряного века, если бы их расцвет пришелся на тридцатые, в лучшем случае сгинули бы в безвестности, а в худшем – были бы расстреляны. А так они стали звездами. То есть это тоже важно.

Раз уж мы к тридцатым обратились, ты часто вспоминаешь Леонида Добычина как важного для тебя прозаика. А из драматургов кто на тебя оказал влияние, когда ты начинал (а может, и сейчас). Беккет? Угаров?

При всей любви к Михаилу Юрьевичу Угарову – нет. Угаров для меня один из главных людей в жизни, я его просто бесконечно люблю. Как человека, как писателя, как прекрасного театрального деятеля, как режиссера, но нет, в драматургии никого на назову. А глобально – не только Добычин, но и Хармс, тот же Мамлеев, Сорокин, Кафка (как на всех нас). Платонов на меня колоссально повлиял.

Я начал писать пьесы, когда мои представления о драматургии буквально ограничивались школьной программой. «Гроза», «Вишневый сад», «На дне». Прекрасно сказал кто-то из американских классиков, я не помню, Теннесси Уильямс, возможно. Его спросили: «А вы могли бы