Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Жвачка.

– А жвачка – что такое?

– На! – сказал Элик, смеясь. – Разверни бумажку, положи в рот и жуй. Только не глотай, это резинка, а не еда!

И подал Виктору узкий пакетик.

Виктор стал работать челюстями.

Жвачку Виктор жевал в первый раз, и всем было интересно смотреть на него.

– Здóрово! – сказал Виктор. – А когда можно уже выплюнуть?

– Жвачками не разбрасываются. Положи в бумажку, если устал. Потом еще раз можно пожевать.

– Идемте купаться, – сказала Мила-Бикини.

– Голыми? – спросил Виктор.

– Это называется нудизм. Смысл не в том, чтобы голыми. Просто таким образом ты сливаешься с природой, с морем.

– Голым сливаюсь? – уточнил Виктор, вложив всю свою иронию.

– Оставьте его, – сказала Лика. – Не хочет, и не надо.

– Идите, конечно! – улыбаясь, ответил Виктор. – Раздевайтесь, ныряйте! Я тут посижу.

Лика начала раздеваться первой.

А потом стояла голая, ждала, когда разденутся остальные.

– Где это тебя так? – спросил Стендап, указывая пальцем на ее живот, на шрам.

Лика усмехнулась.

– Когда нож входит в тело, – сказала она, – во рту так кисло становится, вкус железа чувствуешь.

Встряхнула волосами, повернулась и пошла первой к морю.

Я не в тебя

Солнце наполовину село в море.

Когда Верка вышла из воды, то на прибрежном камне ее уже ждал Виктор.

Первым ее движением было – прикрыться руками, но она не стала этого делать: нудистка, все-таки…

Неловкость была связана с тем, что Виктор на этом кусочке пляжа был один. И это меняло ситуацию.

– Схожу за платьем, подожди тут, – сказала.

– Не надо ничего, стой так, – ответил ей он.

Они помолчали.

– Знаешь, мне что-то стыдно, – сказала Верка. – Может, ты тоже разденешься? Или я пойду накину что-нибудь.

– Нет, стой так, – строго сказал Виктор.

– Я перед самым институтом ходила в ателье фотографироваться. А через два года снова пошла в ателье. И вот смотрю на две фотокарточки – я там в той же самой юбке, в той же кофточке и туфли те же. Вот это было стыдно.

– Что, у тебя одни туфли?

И без перехода она спросила:

– Будем? – как будто о чем-то другом.

– Давай, – ответил Виктор.

– Камни кругом, мы как?

– Стоя, – ответил Виктор.

Верка пожала плечами.

– Наклонись, – сказал Виктор и приспустил трусы.

Все происходило молча.

Только в самом конце он сказал ей:

– Ты не переживай, я не в тебя.

А она в конце спросила его:

– Ты как хочешь? Чтобы она узнала? Или нет?

Какой же ты пидарас после этого?

Ночью Виктор и Гоухоум сидели у моря на низком прибрежном камне.

Они видели, как в темноте вернулся в мужскую палатку Элик.

– Быстро вернулся, – прошептал Гоухоум. – Разладилось у них что-то.

Виктор только хмыкнул – какое мне, мол, дело. Повернулся к палатке спиной и стал смотреть в море.

А на море сегодняшней ночью происходило что-то странное.

– Смотри, сигнальные огни, – сказал Виктор.

– Как минимум три военных катера. Что это у них сегодня, учения, что ли?

– Бывает здесь так?

– Нет, в первый раз.

– Все, не курим больше.

– Думаешь, с катера сигарету видно? – хмыкнул Гоухоум.

Но все-таки встали с камня, пошли по тропинке вверх. Яркая луна освещала им путь.

– Не водись ты с ней, – сказал Гоухоум Виктору в спину.

– Я и не вожусь, – ответил Виктор. Даже не спросил – с кем?

– Видел у нее шрам на животе? С ней опасно.

– А я не трусливый.

– А говорил – не водишься.

Поднялись на темную площадку над морем, легли на теплый еще каменный пол.

– Ты любишь ее? – спросил Гоухоум.

– Что за детский сад: любишь – не любишь! – разозлился Виктор.

– Ты не ответил на вопрос, заметь.

– Спроси что-нибудь другое.

– Где палец потерял?

– Короче, не раскрылся однажды парашют. Я не могу об этом рассказывать.

– Подписку давал?

– Что-то вроде этого.

Они лежали молча, смотрели в черное небо. На звезды, на Млечный Путь. На туманный ореол вокруг луны.

– А давай мы с тобой будем гомосексуалистами? – сказал после молчания Гоухоум.

– Давай, – ответил Виктор. – А это как?

– Ну, – замялся Гоухоум, – это вроде как пидарасы.

Виктор даже сел от неожиданности.

– Да ты чего? Ты чего мне предлагаешь?

– Ладно, ты сказал нет, и все, забыли.

Помолчали.

– А они чего, целуются между собой? – спросил Виктор.

– Целуются.

– Оборжаться можно…

И снова молчали.

Потом Виктор приподнялся на локте и спросил Гоухоума:

– А какой у члена вкус?

– Откуда я знаю?

– Какой же ты пидарас после этого?

– Так я еще не пробовал. Я только решил им стать.

Внизу послышался далекий рокот. Он становился все слышнее и слышнее. Он приближался, но еще нельзя было понять, что это.

– А зачем тебе вдруг про член? – спросил Гоухоум.

– Спор вышел, – ответил Виктор.

Рокот приближался, и в какой-то момент стало ясно, что это идут машины. Несколько тяжелых машин.

Виктор и Гоухоум подползли к краю площадки, свесили головы вниз. Они увидели в ущелье дорогу, по которой ровной цепочкой шли игрушечные танки. Свет их фар разрезал черное пространство ущелья.

– Чего это они? – спросил Виктор.

– Куда они? – спросил Гоухоум.

Горячий камень

Утром они лежали на горячем камне. Он был широким и плоским и быстро нагревался солнцем. Если лежать на этом камне, то тело бросает то в жар, то в холод. Спину греет, а груди зато становится немного холодно, ее обдувает ветерок.

Лика лежала на камне, раскинув руки. Виктор сидел недалеко от нее. Получалось, что она смотрит ему снизу в подбородок или мимо подбородка – в небо.

– Знаете, чего бы мне хотелось? – сказала Лика.

Никто не спросил ее – чего? Все молчали.

– Чтобы река с высокими берегами, – продолжала Лика. – И очень солнечное утро… Я сижу в лодке, руку опустила в воду. Очень красивый мужчина гребет на веслах, весь вспотел. Из-под мышек у него течет пот…

– Это я? – спросил Элик и засмеялся.

– Нет, – серьезно ответила Лика, – не ты. Я говорю ему: «Достань мне вон ту кувшинку!» А по высокому берегу бежит белобрысый мальчишка, машет нам и кричит: «Война! Война!..»

– Веселое кино тебе показывают, – усмехнулся Гоухоум.

– И что? – спросила Мила-Бикини. – Тебе бы этого хотелось?

– Хотелось, – закрыв глаза, ответила Лика.

– Вон народ говорит «только б не было войны, за мир во всем мире», – сказала Верка. – А ты?

– А я бы войны хотела.

– Ты дура? – спросила Верка.

Виктор совсем не участвовал в разговоре, он молчал, смотрел в море, где на горизонте курсировали военные сторожевые катера.

Стендап выключил радиоприемник и сказал:

– Двенадцатое октября. В Батуми – плюс 23-26, температура воды 20-23. Значит, у нас на один-два градуса ниже.

Стендап назвал сегодняшнее число – двенадцатое октября 1964 года. И всей компании разом стало тревожно. Не потому что время так быстро течет и лето уже кончилось. А потому что оно вообще существует, течет – время…

– Верка, покажи нам попу! – сказал Элик.

Верка послушно поднялась, повернулась к компании спиной и стянула трусы. Попа у нее была ничего, такую можно показывать.

– Здравствуйте, товарищ Хрущев! – сказал Элик.

Немного с горечью

Плывут в море семь голов, разговаривают.

– А все равно мы впереди всех, – говорила красивая Мила. – Мы первые в космос полетели. У нас есть Гагарин. Он такой красивый мужчина, я не могу! А Терешкова, хоть и уродина, зато первая женщина на орбите.

– Знаешь, Мила, женщин больше в космос не будут запускать, – отвечал ей Элик, отплевываясь и фыркая.

– С чего это?

– После Терешковой скафандр долго сушили.

Смеяться в воде трудно, но они смеялись.

– А ты чего молчишь? – спросила Виктора Лика.

– Я плыву, – отвечал Виктор.

– Он плывет, – поддержали его мужчины.

Вышли на берег.

Девушки трясли волосами, и брызги летели в разные стороны.