Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

углу, от оконной рамы до стены. Андрей, забравшись в него, в пальто и ботинках, лежал, раскачиваясь, держа на груди папку, лепил на ней что-то из пластилина.

— Здорово, — Миша, смеясь, потрогал гамак, шнуры крепления, — теперь ты как на шхуне! — он склонился над пластилиновыми фигурками. — Это что, гуси?

— Нет, кони. Всадники. Я вылепил их целый эскадрон. Они входят в город по Калужской дороге...

— А дальше?

— Дальше я еще не придумал.

Миша уселся на пол под гамаком, скрестив ноги, как узбек.

— А знаешь, что со мной сегодня случилось? Ко мне пришла Анна, шведка, оглядела меня странно и говорит: «Мне нужен настоящий мужчина. Я долго думала, и мой выбор пал на тебя», — он засмеялся тихо. — Я засмущался, конечно, спрашиваю: «А что делать нужно, шкаф перенести?»

— А она?

— Она в комнату, прямо ко мне: я пришла тебе отдаться... Я говорю: что, прямо вот так, сейчас? А она: прямо сейчас...

—А ты?

— Я? Я сказал, я так сразу не могу. Надо хотя бы погулять немного. И повел ее на Лосиный остров, — он захохотал.

Андрей тоже.

— Представляешь, мы часа три гуляли, я ей озеро пошел показывать, и она подвернула ногу. Я еле домой ее довел. Сидит сейчас у себя, ругается по-шведски, компрессы ставит...

— Больше не придет?

— Придет. Сказала, решения своего не переменит... Что мне делать?

— Не знаю... Она же совершенный поросенок.

— Это же хорошо! Чистый белый поросенок... Я ее щепочкой буду чистить, — он снова засмеялся, показывая, как он будет чистить.

Андрей выбрался из гамака, отложил пластилиновый эскадрон, сел на диван. Миша следил за ним.

— А ты чего? — спросил он. — Все переживаешь?

— Да нет, так чего-то, — Андрей закурил. — Надоело все. Все эти разговоры, хождения. Ненавижу я это общежитие, болею в нем. По-моему, легче в сумасшедшем доме жить. И город ненавижу, больной город, мертвый...

— А я стихи сочинил, ты не будешь смеяться? Или тебе не интересно?

— Давай...

— Вот... — Миша помолчал.

Михал Сергеич дорогой

Идет по земле босой

Зелеными лесочками,

Росистыми лужочками...

Они молча смотрели друг на друга, потом захохотали оба.

В дверь постучали, сначала три длинных, потом несколько коротких и длинная фигурная дробь...

— Интересненько, что это за радист у нас новый? Не открывай!

Но Андрей встал, подошел к двери, открыл. В коридоре стоял все тот же неприятно улыбавшийся парень в очках. Андрей захлопнул дверь, вернулся, порылся в бумагах, взял две рукописи, снова открыл дверь.

— На, — он протянул бумаги.

— А где Миша? — парень, наклонившись, полез под рукой Андрея в комнату.

— Его нет, — Андрей перехватил его, оттолкнул, не сдержавшись.

— Я подожду, — тот достал еще бумаги. — Я новую вещь принес.

Андрей оглянулся и, выйдя в коридор, толкнул его несильно кулаком в бок. Парень смотрел, не переставая улыбаться, моргнул, затем протянул рукопись.

— Это совсем новая идея...

Андрей взял, захлопнул дверь, постояв в прихожей, снова открыл ее. Парень стоял все перед дверью. Увидев Андрея, он засмеялся и пошел оглядываясь по коридору...

— Боюсь я его, — Миша осторожно залез в гамак. — Может, это и есть дьявол... И ведь Достоевского любит... А знаешь, я сцену придумал в сценарий. В разгар гражданской войны все атаманы съехались на хутор. Перепились и заснули. А утром в хутор вступил регулярный полк. Им делать нечего, бежать поздно, они оружие попрятали и вышли с хлебом, с солью... А полковник взял и мобилизовал их всех, как простых солдат в полк зачислил. И вот они ходят с похмелья, на кухне помои носят, уборную копают, а у каждого в соседних станицах по десять тысяч войска... — он засмеялся. — Как? А ты придумал что-нибудь?

— Нет, Миша, у меня пусто, совсем пусто. Вдруг ушло все тихо куда-то... и грустно. Радости нет. Дома ночью после работы писал и счастлив был. А сейчас просыпаюсь утром и спешу глаза закрыть, нового дня не хочу... Не для кого писать.

Миша засвистел, он висел в гамаке вниз головой, раскинув руки.

— Я представил, как утром просыпаюсь и гляжу на пол. Кажется, что это не пол, а поле, а я высоко-высоко... Дураком можно стать. Слушай, как мы садимся писать, так набивается полный двор девок, каких-то умников! Ты бы Наташе позвонил, что ли, ведь хорошая девчонка, посидели бы.

Андрей привстал.

— А ведь ты прав, что-то я, дурак, совсем забыл про нее... Умница. А знаешь, давай-ка завтра возьмем ее и поедем покутим как следует! А потом писать сядем... — он засмеялся. — Вот... Бой идет на холме, в высокой траве, так что коням по брюхо, а двоих вынесло, они скачут бок о бок, с холма на холм, и рубятся. Небо низкое, то одна лошадь чуть вперед, то другая, пар из ноздрей, заморозки уже, кругом ни души, они все скачут и рубятся...

Встретились в вестибюле Дома кино. Андрей поцеловал Наташу в щеку, улыбаясь радостно:

— Ты сегодня очень красивая... — и не знал, что добавить.

Миша пожал ей руку, сложил губы трубочкой:

— Я научусь и тоже буду так целовать.

— А тебе не обязательно, — голос ее был тих, тонок, говорила она очень правильно. — Ты и без этого очень мил и симпатичен.

Они разделись, оглядываясь по сторонам, Андрей поздоровался с кем-то, все трое улыбались радостно, празднично.

— Все-таки она умница, — шепнул Андрей Мише.

— Хорошая девчонка, скромная. Ты дурак. Я бы женился на твоем месте...

— А что, возьми и женись.

Навстречу им по лестнице спускались важные пузатые мужчины, старики с палками, старухи.

— Почему нас пустили? — спросила она, когда их посадили за столик. — Здесь же по членским билетам.

— Почему? Сюда пускают и студентов. Отличников. Ты показываешь зачетку, и тебя пускают. — Миша встал, вышел куда-то.

Андрей огляделся. Вокруг сидели хорошие чистые люди, с удовольствием пили, с удовольствием ели. Он потер кулаком живот, повернулся к Наташе.

— Закажем мяса и вина, — сказал он, стараясь убедить в этом и себя.

Наташа отвела взгляд, снова посмотрела на него, поправив и без того аккуратные волосы, заплетенные в короткую толстую косу, перевязанную желтеньким шнурком.