Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

— Вы к кому?

— Ни к кому. Так, — Андрей улыбнулся ей.

— Уходите сейчас же, нечего здесь стоять, — она глядела на Андрея с брезгливой ненавистью.

— Ухожу, — он кивнул. — Уже ухожу.

Дома, в общежитии, он сначала зашел к Джанику.

Джаник, полулежа на диване, читал что-то. Он был один.

— Работаешь? — Андрей сел, потер затылок.

— Да какая это работа... Так, читаю вот японцев, вернее, пытаюсь читать.

— Ну и как японцы?

— Знаешь... — Джаник внимательно разглядывал его, отложив книгу. — Нико мавацу, кейко ивацу.

— Что это?

— Не говори, что видел все, не увидав Нико... Это дворец... Я их стал понимать. Они выстроили свою жизнь в коридоре жестких ритуалов, и теперь счастье для них — в выполнении этих ритуалов. Как ты?

— А ты?

Джаник засмеялся.

— Жениться тебе надо... — и он, засвистев, изобразил полученный удар, уткнулся в подушку. — Поехали в хореографическое училище!

— Что, больше некуда?

— Некуда... Это единственное место, где еще остались милые, воспитанные девочки. Это же монастырь!

— Жениться тебе надо, — мрачно сказал Андрей. — Как там, ивацу, мавацу? Знаешь, — Андрей все трогал голову, — макушка болит. Не виски, не лоб, а именно макушка...

У себя в комнате он пересчитал снова деньги, часть отложил, а остальные, с перстнем, спрятал в диван.

Пришел Миша, привел полную белую девушку с приятным добрым лицом. Она по-мужски протянула Андрею руку, представилась с гордостью:

— Анна. Из Швеции.

Миша засмеялся, повел ее к себе.

— Щепочку взял? — крикнул ему Андрей.

Они закрылись. Андрей, не снимая куртки и ботинок, залез в гамак, прислушиваясь к их смеху, взял папку с пластилином.

В дверь постучали, громче. Засунули ключ, пробуя открыть. Андрей, не вставая, ждал... Наконец дверь открыли, и через прихожую прямо к нему вошли люди, встали, глядя на него. Андрей лежал все так же.

— Спасибо, что навестили, — сказал холодно. — Я еще жив.

— Извини, Андрей, — вперед выступил высокий худой парень с длинными, подвижными, словно без костей, руками. — Мы мебель описываем... Мы стучали.

— Но ведь я вам не открыл.

— Мы всех проверяем. Я теперь директор... — руки у него двигались, словно резиновые шланги.

— Ты? — Андрей засмеялся, вылез из гамака. — Зачем тебе это?

Двое других парней и девушка с книгой описывали его диван и стол.

— Здесь Плетнев, а там Селиверстов, — сказала девушка. — Там никого нет?

— Нет.

— Ты один в комнате? — спросил директор.

— Ты же знаешь.

За стеной упало что-то и раздался женский смех. Парни переглянулись. Андрей закурил. За стеной заскрипел диван, кто-то застонал.

— Ну? — спросил Андрей. — Описали?

— Вам полки нужны? — спросила девушка.

— Будут нужны, я вас сам найду.

— Вы что думаете, нам это так приятно, — она обиделась.

— Ну так не ходите.

Они пошли к выходу, директор задержался, он хотел что-то сказать Андрею, но тот засмеялся, хлопнул его по спине:

— Ты же режиссер. Как ты теперь кино снимать будешь?

Всю ночь и до обеда следующего дня он провалялся в гамаке, наконец встал, как был в ботинках и куртке, промыл в ванной глаза, поехал в институт.

В автобусе контролер, огромная толстая баба, прижав его к окну, долго орала на него, требуя, чтобы он заплатил штраф. Из-за нее он проехал институт, опоздал и, когда наконец прибежал к кассе под лестницей, окошко уже было закрыто.

Он постучал, в кассе, похожей на собачью будку, еще горел свет. Окошко резко открылось.

— Ну что стучишь? — заорала на него сразу маленькая девушка, пившая за столом чай. — Делать нечего? По голове себе стучи!

— Понимаете, я опоздал, — он улыбнулся, стараясь говорить вежливо, просительно. — Вы уж дайте мне деньги, я один здесь...

— Закрыто, я сказала! Все! Теперь через месяц получишь.

— Я не могу, вы уж извините, денег нет. Там же всего тридцать восемь рублей, ну что вам стоит?

Она хотела захлопнуть, но он придержал, все улыбаясь.

— Убери руку! Убери руку! Я сказала, убери руку! — глаза ее блестели истерично.

— Господи, что же вы такая...

Андрей вышел на улицу, пошел не застегиваясь через дорогу, мимо будки, на выставку.

Было тепло. Он ходил аллеями, останавливался на огромных площадях у нелепых триумфальных арок, глядел с тоской на тупые квадратные дворцы достижений, на их тяжелые шпили под пасмурным тихим небом.

В павильоне животноводства, вдыхая с удовольствием запах овчины и навоза, он прошел вдоль длинного ряда клеток, в которых на бетонном полу стояли грустные бараны, зашел к здоровым ленивым быкам, позвякивавшим в безделье цепями.

Белые быки, влажно дыша, жевали тихо сено...

В этот же вечер Андрей, уговорив Михаила прогуляться в город, привез его в центр.

— Вот послушай меня, Миша, — они стояли на углу площади Маяковского, у концертных афиш. — Видишь этих людей? Их очень много в этом городе, всяких, — он обвел рукой площадь.

Мимо них в разные стороны спешили люди, некоторые косились на Андрея, показывавшего на них пальцем.

— Мне пришла вот какая идея. Не знаю еще, что из этого выйдет, может быть, новый сценарий, может, нет... Слушай, человеку нужны деньги. Он молодой еще, как мы с тобой, и решает эти деньги у кого-нибудь отобрать. Но! И в этом идея, он не связывается с уголовниками, не выслеживает долго среди знакомых. Нет времени. Он просто выходит в город и смотрит, вот так. Просто смотрит на людей и через час находит человека, у которого есть деньги. Большие деньги... Как?

Миша, надев очки, молча глядел на прохожих, вдруг медленно пошел за кем-то.

— Ты куда?

Миша встал, покачал головой, свернул за угол. Андрей пошел за ним.

— Вон, — Миша показал ему пальцем. — Вон мужик стоит, гладкий такой, в черном.

— Ну?

— Вот у него есть деньги. Но, — Миша закурил, — не очень много. Тысяч десять, и все на книжке. Но квартира у него богатая, наверное, и собака есть. Не редкая, а так, дог какой-нибудь.

Андрей засмеялся.

— С чего ты взял?

— Не знаю. Мне так кажется, — и он пошел дальше по улице Горького,