Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Вошла сестра, уже умытая, причесанная, села, прижавшись к брату, невысокая, но стройная и крепкая, с таким же простым лицом, как у матери, но живыми, смешливыми глазами.

— Холодно там? — отец, босой, переминался на худых ногах.

— Да нет, не очень.

— Ты уж, сынок, извини, — снова заговорила мать, — что мы теперь денег мало высылали, тут то одно, то другое, папа, сынок, болел, а потом вот ей, Ирине, на свадьбу собирали, да она опять что-то поругалась.

Ирина засмеялась, поцеловала брата. Андрей встал, вышел, принес молча, протянул отцу ондатровую шапку, положил на стол деньги.

— Купите чего... И больше, мам, не присылай, я теперь гонорары получаю...

— Неужто платить начали?

— Начали, начали... — он незаметно протянул сестре колечко.

— Господи, это мне, что ли? Мам, смотри! — она проворно надела его на правую руку. — Золотое.

— Слушай, какая-то она не такая, — отец, надев шапку, трогал ее руками. — Важная какая-то.

— Ничего, в цеху зимой будешь надевать...

Они сидели вокруг него, расспрашивая, пока было время, а он все ел горячие, в масле блины.

Когда все ушли, он умылся, но спать не лег. День выходил хмурый, ветреный, рваные тучки носились-носились над серыми улицами, и вот в просвет брызнуло солнце и заиграло в мутных стеклах, осветило кусты с набухшими почками и пыльные, с еле приметной зеленью клумбы.

Стоя в автобусе, Андрей открыл стекло, глядел на старые желтые дома на Советской, на редких в рабочий день прохожих. Выйдя, шел переулками, распахнувшись теплому ветру, глядел все на старые деревянные бараки, на пустые просвечивающие сады...

Дом стоял среди таких же одноэтажных домов, за домом — огород, за огородом — обрыв к Самаре, уже открывшейся, с черной полной водой, из которой на той стороне торчали затопленные осины, а дальше лежала бурая сохнувшая степь. По реке шло сало, ветер здесь на обрыве был особенно свеж и чист.

Мать ее — он не помнил, как ее зовут, — пришла недавно со смены, еще не ложилась. Она узнала его или сделала вид, что узнала, очень обрадовалась, когда он спросил про Таню, провела в ее комнату, села напротив, утирая выступившие тотчас слезы.

— А как же, пишет, — отвечала она и, встав, принесла письма. — Все нормально, пишет, работает швеей, рукавицы шьет, я, значит, тку, а она шьет, пишет, женщины попались хорошие, жить можно, даже кино показывают... — она снова утерла глаза. Видно было, что она уже привыкла к тому, что слезы текут сами собой. — Пишет, чтобы не волновалась я, а как не волноваться, хожу вот и плачу целыми днями, — она засмеялась. — Видно, у нас счастья не было и у вас не будет.

Андрей, успевший оглядеть прибранную комнату, учебники на аккуратных полках, цветы на окне, платья в приоткрытом шкафу, с волнением взял у нее письмо.

Это был простой тетрадный листок, на котором среди прямых, детским почерком написанных строчек аккуратно и неправильно той же шариковой ручкой нарисованы были роза и улыбающееся лицо.

— Из школьной тетради лист, — сказал он тихо.

— Наверное, там дают такие... — отозвалась она. — Ну а ты где?

— Я? Я так... учусь в одном институте... в Москве...

— Правильно, сынок, учись. А если, дай бог, встретится хорошая девушка, женись и оставайся там. Может, повезет тебе...

— А Тимонин? — Андрей вернул письмо. — Коля. Он заходит к вам?

— Заходил раз, после суда, пьяный... Она последнее время дома жила. Иногда у него оставалась, но больше дома. Я ему говорю, что же вы так-то живете. Женились бы, как люди... Вот оно и вышло все.

— Скажите, может быть, вам деньги нужны?

— Да на что они теперь? Посылку только через год можно послать, да и то одну. И навестить через год, один раз только... Господи, и за что так-то, девочка ведь еще совсем. И никаких таких особых тряпок у нее не нашли, и денег, ничего. Уже, правда, лучше бы ограбила или убила, чем так. Глядишь, минутку пожила бы... — закончила она с неожиданной вдруг ненавистью.

После обеда он купил в ресторане водки, держа бутылки в карманах куртки, нашел в политехническом институте Марата. Они выпили за встречу в одном из пустых дворов, за гаражами, закусили.

— Марат, мне ствол нужен...

— Когда? — Марат, невысокого роста худощавый татарин, курил, трогал черный ус, глядел в землю.

— Сейчас...

— Ну пойдем поищем.

Они прошли переулками, зашли в какой-то двор, мимо них шмыгнула за сарай кошка, с поленницы за ними следил худой серый петух.

На крыльце старого с облупившейся известью на стенах дома в свитере и рваном трико сидел лохматый парень, курил, сплевывая под ноги. Марат подошел, поздоровался с ним, спросил про какую-то Лариску. Андрей отошел, оглядывая сырой замусоренный двор, сел на замшелую дубовую колоду.

Марат, присев на корточки, говорил с парнем о том, о сем, потом встал:

— А где сейчас Леха живет?

— Да бог его знает, я уж месяца три его не видел. А это кто?

— Да это Андрей, с новостроек, он в двадцатой учился...

— А-а. Он, по-моему, где-то на Ренде. Ты у ребят спроси...

Они пошли дальше, Марат впереди, Андрей чуть сзади, придерживая бутылки в карманах.

— Ты-то как там, в Москве?

— Да ничего, учусь... Ничего. Сам-то чего?

— Да ничего... Сын вот болеет... Ну как у всех.

Они долго ходили по городу, садились, ехали куда-то в микрорайоны, поднимались в новые дома, Марат снова подолгу расспрашивал о разном, в одной квартире они сели, выпили с хозяином, крепким приземистым мужиком в майке, в другой дверь им открыл высокий костлявый парень.

— Чего надо? Не знаю никого, — ответил он Марату хмуро, даже не поглядев на Андрея.

— Да это Андрей с новостроек, мой друг. Дарась его еще знал.

Парень нагнулся, между ног его выглянул малыш в застиранной рубахе, парень вытер ему сопли:

— У Олега он, в Шанхае, знаешь, из второго таксопарка... А может, и не у него. Не знаю...

Уже темнело, они вошли в Шанхай, большую яму с путаными переулками и множеством больших и малых домов, налезающих друг на друга, с беспорядочными заборами из камня, жести и старых ржавых радиаторов.

— А ну стой, кто