Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

С утра они поехали на вокзал за билетами, Олег взял щенка, гадившего в комнате, чтобы оставить у знакомого проводника. С квартиры они собирались на поезд сразу, не заезжая в общежитие. После обеда Миша, не знавший о деле ничего, и Андрей пошли на мастерство.

На мастерстве засиживались допоздна. И в этот раз, когда Андрей посматривал на часы, Миша дочитывал вслух свою новеллу, и, когда дочитал, вышел спор.

Сидели в маленькой, душно натопленной комнате за сдвинутыми в один прямоугольник столами, совсем уже одуревшие от духоты и тесноты прижавшихся и надоевших друг другу лиц.

Спор начал сам Мастер, сорокалетний лысый мужчина, с простой бородой, одеждой и простым лицом, из старой московской семьи. Рядом с ним сидела молодая миловидная женщина — ассистент, с постоянной, словно застывшей улыбкой на лице.

— Михаил, ты мне скажи, ты что, действительно считаешь, нужно самому судить и самому расправляться с теми, кто портит тебе жизнь? — быстро спросил Мастер.

— Не знаю, — Миша, опустив голову, покачивался на стуле. — Я написал как есть.

Мастер оглядел устало учеников, десяток молчавших парней, сидевших в разных позах, но глядевших перед собой одинаково сосредоточенно и тупо.

— Ну как есть... Ничего себе, как есть! — он постучал несколько раз по столу. — Ладно, меня интересует одно: не он, не герой, а ты сам, сам тоже считаешь, что если нашел негодяя, то не надо ждать. Да что там! Просто взять его тут же и об тротуар мозгами! Яков, ты что скажешь?

— Я? — тотчас искренне поразился мягколицый черноволосый парень в круглых очках. — Леонид Андреевич, я не знаю... Честное слово, не знаю... Мне понравилось... Вот у меня брат, скажем, так он сидит... за нож сидит...

— Но ты-то, слава богу, не сидишь?

— Я? Я не сижу. Но я, Леонид Андреевич, просто послабей был, не мог с ним ходить, хотел, конечно, очень, но не мог... А то бы я, наверное, тоже сидел.

— Спасибо, — Мастер покивал головой. — Утешил... — он снова оглядел учеников. — Сергей!

— Трудно сказать... — отозвался худой парень с усталым лицом, но тут же поднял правую руку и, отталкивая ее, стал чеканить фразы: — Я считаю, произведение искусства только тогда произведение искусства, когда оно учит массы, воспитывает людей! А чему учит нас эта вещь? Бандитизму! И написано так хорошо, что веришь, это правильно. В этом, по-моему, главный ее вред! А так очень интересно...

— Кто еще? — продолжая кивать, спросил Мастер.

Все молчали. Андрей, как и Миша, медленно качался на стуле.

— Миша, ну ты-то все-таки что скажешь?

— Я? — Миша говорил куда-то вниз. — Ну а чего... Сколько же ждать-то можно? Терпели, терпели, а счастья нет. Изверился народ, вот и начал потихоньку сам разбираться. Видно, время пришло...

— Ты что же, призываешь к революции?

— Да какая там революция... Сколько их было уже. Я не знаю, я так скажу, если, к примеру, теперь моих папу и маму обидит кто, то я в суд не пойду... И никакое всеобщее благо или там призывы какие меня не обманут.

— Ну, братец, ты же берешь крайний случай! Исключительный! Речь идет о нормальной жизни, о том, чтобы в этой жизни, как она ни подла, ни мелочна, не ожесточиться, не начать людей резать! А человеком остаться, понимаешь, человеком!

— Леонид Андреевич! — оживился вдруг Яша. — Но ведь бывают случаи, когда, чтобы остаться человеком, как раз нужно ожесточиться и резать!

— Да в том и дело, не бывает! Пойми, не бывает! Я понимаю, о чем ты думаешь, но ведь речь идет о другом. Оглянись! Нет ведь ни фашистов, ни белогвардейцев, ни Сталина, люди кругом, люди!

— А, по-моему, как раз есть, — хмуро заявил Яша. — И фашисты, и все остальные...

— Бог мой, ну ладно, есть, конечно, есть. Но как ты их выбирать-то будешь?

— А можно у кого рожи подлей, — Миша засмеялся. — И кто начальством повыше.

— Да было это все, ребята, было уже! И по роже, и по глазам, и по цвету кожи, и по соцпринадлежности, как вы не поймете, было все! Виноватых-то нет, вернее, виноватые все. Искандер, ты что?

— Леонид Андреевич, у нас на Востоке говорят так, сад...

— Как это все? — перебил его Яков. — Нет, постойте, как это все? Это значит, какие-то скоты заварили всю эту кашу, ну заварили не скоты, но другие скоты людей мучали и теперь мучают, и все виноваты! А я не согласен! Я не виноват... И отец мой — тоже. Он сорок лет слесарем работает, ну пьет иногда... Но у него железа полные легкие. Нет!

Остальные молчали. Искандер, обиженный, надулся.

— Ну хорошо, — Мастер засмеялся зло. — Хорошо, давай мозги об тротуар вышибать!

— Ну зачем об тротуар?

— Можно поласковей, — снова вставил Миша. — Просто посечь и по телевизору показать.

— Ну хорошо! — Мастер горячился все более. — Это не важно, посечь, к стенке поставить... Но, ребята, милые, кто же определять будет, кого посечь, кого — к стенке. Кто скажет, вот этот — гад, он давно нам жить мешает, а этот — просто подневольный жил, кто определит, кого уже надо об тротуар, а кого еще нет, за кем просто приглядеть! Кто? Комиссия? Горком? Общее собрание? КГБ? Кто?!

Яша шмыгнул носом. Остальные молчали.

— Ну как это, кто? — сказал Яша спокойно. — Я. Я сам и буду. А зачем это мне комиссия или КГБ? Чего это они за меня определять будут? Я сам могу...

— Ну, милые мои, вот мы до анархии и докатились. До анархии и хаоса. Костры... Пустые дома и люди на тротуарах с разбитыми головами... Это тоже уже все было...

— Почему? — Миша поднял голову. — Почему костры, люди-то не дураки теперь... Да и проще все будет, хотя не без крови, конечно...

— Неужели все так думают?

Все молчали.

— Андрей! — сказал Мастер.

Андрей поднял голову, он все слышал, но где-то там, за кругом, далеко... Ему уже пора было ехать.

— Ты тоже считаешь, что человек не может выстоять перед жестокостью, не отвечая тем же?

— Может... — он сел прямо, положил руки на стол. — Может... если может... Да, я думаю,