Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Человек замотал головой, дернул связанными руками, связанными ногами, открыл глаза, с удивлением разглядывая пузырь, висевший под носом. Потом поднял лицо, секунду лишь глядел на старуху в кресле, закричал истошно, надувая пузырь, откинулся набок, не переставая кричать, давясь, задергал ногами, словно хотел убежать...

Затихнув, он лежал некоторое время, потом, приподнявшись, снова глянул на старуху, снова закричал, пополз, извиваясь телом, как червяк, вдоль стены...

Так повторилось несколько раз, наконец он затих совсем. Старуха встала, выпустила в него воздух из пузыря, тот хрипел гортанью, носом, и усадила снова, сама опять села в кресло напротив. Человек сидел зажмурившись.

— Я задохнусь, — ему приходилось кричать, но выходил сдавленный шепот, так, словно он говорил, а ему ладонью зажимали рот. Открыв глаза, он закрыл их тут же, снова замычал: — Не надо! — он мычал долго, фигурно, снова упал, дергаясь в истерике.

Старуха снова усадила его, опять села в кресло.

— У меня ничего нет! — закричал человек, и дальше, долго, что-то бессвязное, неразборчивое. — Все отняли! — вдруг ясно крикнул, и снова что-то смутное, упал, заплакал хрипло.

Старуха неподвижно сидела в кресле, смотрела на него, улыбаясь мертвенными губами. Человек искоса поглядел на нее, закричал что было силы.

— Что вам нужно?! — закашлялся, захлебываясь воздухом, выходившим из пузыря со свистом через его нос. — Возьмите... Возьмите... На кухне под кафелем сверху! Там все... Только уберите это лицо!

Старуха прошла в кухню, зажгла свет, помогая себе топориком для разделки мяса, оторвала несколько плиток кафеля над раковиной, взяла в маленьком углублении пакетик, разорвала его, там была пачка пятидесятирублевых бумажек. Она погасила свет, вернулась назад, в кресло, бросив деньги на пол.

— Десять тысяч! — закричал человек. — Гады! Гады!!!

Смерть все так же смотрела ему в глаза. Человек лег на бок, зажмурился, сопя, свистя носом, вдруг крикнул:

— Я вижу, что это маска! Уберите! У меня больше ничего нет.

Старуха встала, покачивая огромной головой, склонилась над ним, вдруг прилегла рядом с ним, придвинулась вплотную к его спине.

Человек извивался, кричал из последних сил. Руки старухи обхватили его виски, прижали к дивану.

— Не убивайте! — снова глухой крик. — У меня ничего нет! — он бился, стараясь высвободиться.

Но руки держали его, одна обхватила за шею, а другая тихо прошлась по голове. Старуха тихо, медленно гладила его по волосам, шепча в ухо:

— Убью тебя... Не отдашь все, убью...

— Я отдал! Все, что есть! Клянусь!

— Нет...

Оба замолчали, продолжая лежать в той же позе, лишь старуха все гладила его по голове. Они лежали долго и вдруг в какой-то миг заснули оба, замерли. Ночь тянулась черная, мутная...

Андрей проснулся первый, огляделся, достал из кармана пистолет, осмотрев его. Сев над человеком, затормошил его, усадил, привалив к стене, замычавшего в мокрый сникший пузырь. Тот открыл глаза, закрыл снова, стараясь отвернуться, но старуха открыла ему веки, сунула в нос тонкий ствол Марголина.

— Нет! — закричал тихо тот, замотал головой, стараясь отползти, но старуха прижала его к стене, медленно достала обойму, щелкнув, вынула серый патрон, поводила им перед его глазами, потом, оттянув затвор, положила его в ствол. Затвор щелкнул.

— Смотри, — старуха подняла его голову, развернула так, чтобы свет падал в ствол. — Смотри туда. Видишь, там... Сейчас...

— Нет! — закричал человек из последних сил.

— Я буду здесь долго, пока ты не отдашь.

— Нет!

Старуха снова села напротив него, придерживая за плечи, водила стволом, когда тот пытался закрывать глаза. Так они просидели еще...

Когда он потерял сознание, старуха сходила на кухню, нашла спирт, вернувшись, натерла ему виски. Человек, придя в себя, сидел, привалившись к стене, глядел на старуху, которая, придвинув кресло, так же молча глядела на него.

Застонав, он лег ничком и заплакал тихо, жалобно. Проплакавшись, поднял мокрое лицо, замер. Старуха сидела в кресле и при свете ночника читала какую-то книгу, не обращая внимания на связанного, тихо перелистывая страницы. Пистолет лежал у нее на коленях. Он снова уткнулся в диван, завыл глухо и тоскливо.

Так друг против друга они просидели всю ночь. Иногда старуха вставала, вынимала из ствола патрон и, поводя по его ушным раковинам, подносила к глазам, маленький серый патрон, потом снова вставляла в ствол, повторяя:

— Вот твоя смерть... Мое лицо — последнее, что ты видишь.

— Нет, — бессмысленно повторял человек. — У меня ничего нет... Я хочу мочиться...

Утро занималось бесцветное, мертвое.

Старуха, уже с трудом, усадила человека на стул перед зеркалом. Передвинув лампу, села позади него, чуть сбоку, раскачиваясь тихо, взяла расческу, глядя на него в зеркало, медленно стала причесывать его взлохмаченные волосы. Она водила, водила расческой, делала аккуратный пробор слева, поправляла, ровняла каждый волос. А затем начинала причесывать в другую сторону.

Человек, безучастный, в полной апатии, глядел в зеркало, вглядывался, и глаза его открывались все шире и шире, наполняясь ужасом. Старуха не мигая смотрела на него из зеркала, рядом с ее лицом было лицо с нелепым спустившимся пузырем, а руки старухи все расчесывали, выравнивали ему пробор. Собрав весь воздух, он закричал протяжно, отчаянно... Старуха отодвинулась, повернулась к нему. Штаны его намокли, под стулом быстро натекла лужа.

— Потерпи... Уже скоро, — старуха встала, взяла на полке баночку с пудрой, ватку, села снова, так же медленно стала пудрить его нос, заклеенные щеки, потом осторожно поставила баночку на место.

— Вот и все, Игорь, — сказала старуха и тихо взяла пистолет.

— Все! — вдруг спокойно сказал человек. — Забирай. Там в углу, под полом... Все пятьдесят тысяч... Придется тебе пол поднимать!

Он согнулся, захрипев. Его вырвало, прямо в пузырь, он дрожал всем телом и мотал головой...

Когда Андрей поднял доски и, взяв с бетона широкий бумажный пакет, осмотрел деньги, за окном уже почти рассвело.

Он спрятал пакет под пальто, убрал туда же пистолет и те деньги, что взял на кухне. После этого он отклеил ему пластырь со рта и развязал руки. Похлопав по щекам, привел в чувство. Тот застонал, оглядевшись, едва повел руками, облизав губы, с ужасом посмотрел на старуху, отвернулся, не выдержав.

— Не убивайте, — попросил тихо. — У меня больше ничего нет... Это правда.

— Нет, Игорь, неправда, — так же тихо сказал