Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик

Оттого что стал холоден ветер

Возле этих речных берегов...

Отомо Якамоти. Из японской поэзии раннего средневековья

I

Покрапал мелкий дождик, прибил пыль на маленькой станции, намочил старые платформы на путях. Андрей переписал расписание поездов, прошел быстро насквозь маленький грязный городок с большинством еще старых уездных домов, блиставших когда-то купеческой славой, а теперь разваливающихся на красные каленые кирпичи, и вышел на Волгу.

Теплый свежий ветер ровно дышал с пустых волжских просторов на холм, где он встал распахнувшись, поставив на землю свой маленький, перевязанный бельевой веревкой чемоданчик. Ни плесов, ни отмелей, все закрыла почерневшая налившаяся река, лежавшая сплошным тяжелым зеркалом, над которым тосковали чайки и в яркой густой синеве гуляли тучи.

Оглядывая дымы от сжигаемого во дворах мусора, затопленные сараи под холмом, он спустился вниз, к старой двухэтажной пристани, плававшей в грязной пене под берегом. На ней было пусто, безлюдно, деревянные стены облупились, окна забиты досками. На причале, на солнце у теплой стены сидел старик сторож. Андрей присел рядом, поздоровался, закурил.

— А когда, отец, пароходы пойдут? — спросил, с удовольствием вытягивая ноги, щурясь на теплые блики солнца в воде.

— А вот, вода спадет... мусор прогонит... Тогда на отмелях бакены расставят и пустят...

— А что, если по реке, какие здесь города?

— Волжские все города. Как раз вниз верст восемьдесят Саратов будет, а вверх, тоже восемьдесят, Самара. Куйбышев, по-вашему.

— Одинаково, значит?

— Как же одинаково? До Самары дальше, вверх потому что, против реки...

— А колония где здесь?

— Тюрьма? Тюрьма близко. За городом слобода, а в слободе как раз в тюрьму упрешься.

Андрей поселился в слободе у веселой полной женщины, сказав ей только, что он студент из Казанского университета, просто приехал отдохнуть на праздники. Денег вперед она не взяла и паспорт не спросила, а тут же посадила за стол и накормила.

После обеда, спрятав чемодан под койку, он пошел смотреть колонию. Колония оказалась рядом, в конце улицы одноэтажных деревянных изб, и он не сразу понял, что это колония.

Навстречу ему по выбоинам в проваливавшейся дороге прогнали тощих коров с пустым отвислым выменем, прошел пастух в солдатской шинели без погон и в широкой фетровой шляпе. Дорога упиралась прямо в серую бетонную стену, поверх которой не было даже проволоки, за стеной поднимались пыльные корпуса; ни вышек с часовыми, ни глазка в старых покосившихся воротах — обычная провинциальная фабрика.

Железная калитка в стене открылась, выпустила толстую тетку в дождевике и платке, она засмеялась, отмахиваясь от кого-то, и пошла с сумкой наискосок от Андрея, обходя лужи и грязь. А калитка осталась открытой.

Андрей смотрел на нее как завороженный, понимал, что нельзя стоять так, и не мог уйти. Тяжело отъехали ворота, выпустили грузовик, накрытый тентом, плеская грязь из луж, он проехал мимо так близко, что Андрей ясно разглядел молодое усатое лицо водителя, его красную с петухами кофту.

Медленно, все медленнее Андрей подошел к калитке, взялся рукой за шершавую грязную стену и заглянул внутрь, как в колодец. В длинном голом коридоре с крашеными стенами и бетонным полом играло где-то радио. Слева из приоткрытой двери слышался смех, гулкий, как в подвале. А прямо по коридору, за решетчатой перегородкой, в самом конце на табурете сидел маленький мешковатый солдат с автоматом на коленях. За ним, за второй решеткой, по светлому двору лениво прошел кот.

Солдат зевнул, глядя на Андрея, тот выпрямился, пошел от калитки, отирая ладонь. Он обошел забор кругом, стараясь все запомнить.

Запоминать было нечего. Вдоль всей стены тянулись обыкновенные дома, с дворами, банями, сараями и яблонями, еще только-только сквозившими зеленью. Во дворах прямо под стеной вешали белье, играли дети. С другой стороны, там, где холм спускался вниз к реке, навстречу ему по тропе прошли два мужика, с лопатами, в высоких болотных сапогах. Дальше на углу стены он потрогал написанное углем ругательство и, подняв голову, увидел наконец вышку. На вышке под деревянным козырьком стоял часовой, курил, свесившись через перила, и глядел на Андрея, потом сплюнул, перешел вовнутрь...

В дом он вернулся совершенно убитый, лег ничком на койку.

За ужином хозяйка налила ему стакан самогона, поставила тарелку с густым горячим борщом.

— А что, у вас здесь колония? — спросил он ее скучая.

— Тюрьма? Так это давно.

— И кого там держат?

— Разных. Они там и работают, и живут запертые, женщины одни...

— Их что, не вывозят совсем?

— А куда? У них все там... Ночью их машина со станции привезет за ворота, и все, мы их и не видим. Иногда только музыка у них там играет...

Андрей склонился над тарелкой.

— И крепко их охраняют? Не бегут?

— Да как убежишь, люди же кругом...

Ночью он все ходил по комнате, от сундука к шкафу, обратно, курил. Потом попробовал начертить план тюрьмы, но бросил, лег на койку, в отчаянии глядя в потолок.

На следующий день он сходил в город, купил газет, поглядел, как вешают к Первому мая жидкие транспаранты на стенах, зашел на автостанцию, также переписал все расписание. Потом, вернувшись, снова обошел тюрьму, с тоской глядя в окрестные дворы.

Он лежал на койке, выискивая что-то взглядом на дощатом потолке, когда вернулась хозяйка.

— Мы только поговорили вчера... А сегодня поутру как раз арестанток в город гоняли. Рано-рано, не развиднелось еще, колонной прошли, а потом, уже часов в девять — назад. Они улицы метут к празднику... Шумные такие арестантки, веселые... Интересные есть...

Они вышли неожиданно и сразу заполнили всю улицу молчаливой, шагающей прямо на Андрея стеной, как будто их не было, не было, и вот уже возникли разом и идут.

Их гнали в темноте колонной по восемь в ряд, все одинаково серые, в своих серых одеждах и серых же платках; по бокам охранники в черном и солдаты с оружием на ремнях. Неровный топот их грубых башмаков заполнил спящую слободу. И собаки стихли.

Они все шли и шли мимо него с хмурыми лицами, совершенно одинаковые в тусклом свете фонаря; совсем рядом, отведя ветки, мелькнули грубые крепкие лица охранниц, вот уже спины последнего ряда, и все, прошли... Словно полк, вышедший в ночной марш.

В поле ночь рассеялась, ушла в овраг, неровные матовые облака еще тусклы, но слева за тополями небо