Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

К ночи, когда тени от хребтов окончательно растворились в кромешной тьме, на горы обрушилась глухая, мертвая тишина. Промерзшие склоны Черных гор, еще днем казавшиеся угрюмой серой стеной, теперь нависли над лагерем сплошным, зловещим монолитом, словно отсекая живых от остального мира. Колонна втянулась в небольшую пролеску. Здесь встали биваком.

Солдаты, едва дождавшись команды, валились на сырую землю как подкошенные, не имея сил даже расстегнуть лямки ранцев; многие так и засыпали вповалку прямо в жидкой грязи, ткнувшись лицом в промокшие вещевые мешки. Другие, пересиливая изнуряющую дрожь, вяло раздували костры из сырого валежника, окутывавшего лагерь едким, слезоточивым дымом. Дмитрий, лично обойдя передовые посты и расставив секреты, вернулся к своему огню. Там уже сидели Лука и Степанов — оба серые от усталости, замкнувшиеся в угрюмом молчании. Гвоздев, обычно державшийся особняком, теперь тоже беззвучно пододвинулся ближе и опустился на валун, вытянув затекшие ноги к угасающим углям.

— Завтра к вечеру будем в Грозной, — произнес Дмитрий, раскуривая трубку. — Если ничего не случится.

— Дойдем, — кивнул Лука. — Теперь уж недалеко.

Они замолчали, глядя в огонь, и каждый думал о своем.

А где-то бесконечно далеко, за горами, ущельями и снежными перевалами, в маленькой костромской деревушке старуха-мать все еще ждала своего Тимошу. А в псковском имении, в глубине огромного холодного дома, старый генерал Николай Александрович Волков-Апостол в эту самую минуту курил трубку, глядя на пламя в камине, и думал о сыне, которого навсегда вычеркнул из жизни.

Кавказ забирал всех. И живых, и мертвых. Эта каторжная земля не просто косила людей пулями и гноила на лазаретной соломе. Она медленно, по живому переламывала хребты даже тем, кто остался далеко в России. Война, точно невидимая черная нить, намертво сшивала их чужие, раскиданные по империи судьбы единой гарью. Она заставляла одинаково исходить безмолвной глухой тоской и генерала в пустом барском доме, и старую мать у остывающей деревенской печи. Каждому из них оставалось только смотреть на угли, зная, что прежняя жизнь уже никогда не вернется, обратившись в холодный, серый пепел пограничной войны.

—

Дальнейший путь сопровождался пронизывающим, сырым туманом, что наползал из ущелий и окутывал колонну плотной, влажной пеленой, выстуживая кости. Но солнце, едва поднявшись над суровыми вершинами, быстро рассеяло туман, и мир снова сделался ярким, четким, почти нестерпимо прекрасным в своей равнодушной красоте.

Дорога, по которой двигалась колонна, была все той же — разбитой, изрытой колеями, залитой талой водой пополам с жидкой, чавкающей глиной. Местами грязь доходила до колена, и тогда движение замедлялось до скорости похоронной процессии. По обыкновению, артиллерия изнемогала пуще пехоты. Единороги, тяжелые и неповоротливые, глубоко резали колесами податливую, промерзлую кавказскую грязь. Несчастные лошади, доведенные до последней степени истощения, хрипели так тяжело, точно легкие их лопались внутри; их загнанные бока ходили ходуном, покрытые грязным мылом. Солдаты безжалостно хлестали их по хребтам, а сами канониры и бомбардиры облепляли спицы колес, увязая в раскисшей глине чуть ли не по пояс. Вздувшиеся на их шеях вены уже готовы были порваться под кожей от нечеловеческого напряжения.

— Подсобляй, потроха пороховые! Подваживай лафет под станину да наваливай на правила, анчелотом вас разорви! — хрипел Федорченко, подпирая колесо ломом. — Еще раз! Дружно!

Казаки, гнавшие скот, тоже мучились. Овцы, тощие и пугливые, то и дело разбегались в стороны, и их приходилось сгонять обратно с гиканьем и свистом. Коровы, тяжелые и неповоротливые, упирались, мычали и норовили свернуть с дороги в поисках сухой травы. Один из казаков, молодой и горячий, в сердцах хлестнул корову плетью, и та, взревев, лягнула его так, что он отлетел в кусты и потом долго потирал ушибленный бок под хохот товарищей.

В обозе, на телегах, укрытые попонами и шинелями, лежали раненые. Их было много — слишком много для этого похода. При каждой кочке, при каждом толчке они стонали, и этот непрерывный, тягучий стон, доносившийся из-под рогож, был страшнее любого крика. Два фельдшера, что ехали с ними, то и дело спрыгивали с телеги, поправляли съехавшие повязки, давали воды, успокаивали. Но раненые умирали. Умирали медленно, мучительно, истекая сукровицей и гноем, бредя в лихорадке. И помочь им было почти нечем: запасы хины кончились, бинты были на исходе, а до крепости оставался еще целый день пути.

Дмитрий ехал в голове колонны, погруженный в свои мысли, когда с ним поравнялся один из старых егерей из взвода Гвоздева — Герасим, что когда-то, в лощине, учил Тимошу сидеть в секрете. Он был ранен в том бою, но отметина зажила, оставив лишь грубый, бугристый шрам да легкую скованность в движениях. Герасим был из тех немногих ветеранов, что знали Волкова-Апостола еще два года назад — когда тот, получив свой первый офицерский пехотный чин на Кавказе, намертво сроднился с егерями. Молчаливый, надежный, с крупными руками и с лицом, изрезанным шрамами. Он не был говоруном, но сейчас, в этот утренний час, ему, видно, захотелось поговорить.

— Ваше высокоблагородие, — начал он, поравнявшись с майором и поправляя ремень кремневого ружья, — а дозвольте спросить… Вот вы раньше в Петербурге жили. В столице. Неужто там и вправду дома в пять этажей? И мостовые из камня? И люди в шелках ходят?

Дмитрий, отвлекшись от своих мыслей, усмехнулся одним клычком в усы. Левая часть его лица окончательно онемела и опухла.

— В пять, а то и в шесть, — ответил он. — Такие дома, что главу задерешь — шапка валится. И мостовые из булыжника, это правда. А шелка… шелка там, брат, столько, что на всю нашу роту хватило бы, да еще и на казаков осталось.

— И неужто там нету грязи? — недоверчиво продолжал Герасим. — Вот прям совсем?

— Отчего же? Грязь есть. Только другая. Не такая, как здесь. Там грязь — от извозчиков да от лошадей. Но ее метут. Дворники метут. Каждое утро.

— Дворники… — задумчиво повторил Герасим. — А я вот, ваше высокоблагородие, дальше Моздока нигде и не бывал. И то — проездом. А так — все горы да горы. Леса да леса. Иногда думаю: а есть ли там, за горами, что другое? Или везде одно и то же — война, смерть, грязь?

Дмитрий помолчал, глядя на убегающую вдаль дорогу. Потом ответил — негромко, с доверительной интонацией, что была куда ценнее любых громких слов:

— Есть, Герасим. Есть и другое. И ты еще увидишь его. Война не вечна. Когда-нибудь она кончится. И ты вернешься домой. И увидишь свои поля, свои леса, свою деревню. И, может,