Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

пальцы двигались размеренно, и каждая бусина словно отмеряла новую вечность. Старик смотрел перед собой — но не на руины и не на трупы. Его взгляд был направлен сквозь — туда, где не осталось места войне, смерти и времени. На лице, изрезанном глубокими морщинами, не читалось ни страха, ни ненависти, ни печали. Лишь бесконечное, вселенское принятие. Мудрость человека, видевшего слишком много, чтобы чему-то удивляться. Губы беззвучно шевелились, повторяя слова молитвы, которая была древнее, чем сама память его угасшего тейпа, и глубже, чем вся эта бесконечная, сожженная война.

Глава 28. Порох и слезы

Утро второго дня после штурма аула Автуры выдалось ясным и холодным. Солнце, едва поднявшееся над зазубренными вершинами гор, заливало долину бледным, янтарным светом, и в этом свете особенно отчетливо виднелись и почерневшие руины сакль, и вытоптанная сотнями ног земля, и ряды тел, уложенных на излете, — тела, что еще недавно были живыми, дышащими, смеющимися людьми, а ныне превратились в застывшие, окоченевшие на морозе изваяния, ожидающие своего последнего пристанища.

С рассветом в лагере началось движение. Солдаты, несмотря на усталость, что свинцом налилась в их тела, поднимались, строились, разбирали оружие. Предстояло сделать то, что всегда было самым тяжким после боя, — похоронить павших. Обычно этой работой занимались особые команды, выделяемые из числа наименее пострадавших, но сейчас, когда каждый второй был либо ранен, либо измотан до полусмерти, хоронить вышли все, кто мог держаться на ногах.

Братскую могилу для павших вырыли на склоне холма, в отдалении от аула, там, где земля была помягче и не так густо усеяна камнями. Рыли долго — мерзлый грунт поддавался с трудом, и лопаты, насаженные на длинные черенки, звенели, натыкаясь на скрытые под почвой валуны. Но в конце концов яма была готова — глубокая, просторная, способная вместить всех. Тридцать три егеря и семь казаков. Сорок душ, что еще позавчера дышали, надеялись, молились, а ныне лежали рядком на краю могилы, завернутые в собственные шинели и бурки. Война намертво сшила их при жизни, а смерть уравняла в одной братской яме, превратив в единое христолюбивое воинство.

Дмитрий, стоявший в почетном карауле, с обнаженной головой читал молитву, и слова ее — древние, церковнославянские, торжественные — плыли над притихшим строем, и многие егеря, казаки и артиллеристы, слушая их, крестились и беззвучно шевелили губами, вторя майору. Другие стояли, опустив головы, и слезы, невольные и горькие, текли по их обветренным, покрытым копотью щекам.

— …И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим… — произносил майор глухо, проталкивая сквозь сжатые зубы вековые слова.

Когда последнее тело было опущено в яму и первые комья мерзлой земли глухо застучали по шинелям, Дмитрий поднял руку.

Из уцелевших после штурма егерей в похоронный строй смогли встать тридцать — те, кто еще мог держать в руках тяжелые приклады. Остальные, перевязанные, изможденные, подпирая друг друга плечами, молча стояли позади. Солдаты споро, привычными движениями рвали зубами бумажные патроны, ссыпая в стволы только порох — драгоценные свинцовые пули бережно прятали обратно в сумы, оставляя для грядущих боев. Прощальный залп должен был быть холостым, но от этого он не становился менее тяжелым.

Степанов, ловя жест майора, сорванным голосом прохрипел:

— К пред-пле-чу!.. Целься!..

Егеря слаженно вскинули ружья. Дмитрий резко опустил ладонь. Степанов зашелся криком:

— Пли!

И грянул залп — первый из трех, прощальный, разорвавший морозный воздух оглушительным, сухим треском тридцати кремневых замков. Из дул вырвались длинные языки багрового пламени, и над братской могилой мгновенно выросло плотное, сизое облако порохового дыма. Резкий кавказский ветер тут же подхватил его, разрывая в клочья, и унес горькую, пахнущую серой гарь далеко вверх, к невозмутимым заснеженным вершинам — туда, где замерло эхо выстрелов.

— К ку-роо-ку!.. — снова зазвучал рубилово-короткий приказ.

Солдаты снова полезли к патронным сумам. Руки дрожали от беспросветного изнурения, пальцы со сорванными ногтями доставали бумажные патроны, зубами срывали обертку. Но у одного из молодых егерей, зажатых в шеренге, пальцы свело глухой судорогой — черный порох просыпался мимо запальной полки замка прямо на комья мертвой земли. Парень отчаянно пытался смахнуть серую пыль, и по его закопченной, грязной щеке, пробивая дорожку сквозь пороховую гарь, беззвучно потекла крупная, горькая слеза. Остальные, превозмогая слабость, вбивали шомполами бумажные пыжи глубоко в стволы, прижимая порох ко дну. Снова сухой щелчок взводимого кремня. Снова поднятая рука Дмитрия.

И так — трижды. Три раза земля содрогалась от грохота, трижды ветер уносил обгоревшие крупицы пороха и павшие души в чистое, холодное небо. Когда отгремел последний залп, стволы ружей еще долго курились тонким, сизым дымком, а раскаленный металл остывал в утренней прохладе.

Майор Волков-Апостол молча подошел к насыпи, опустился на колено и воткнул в свежую мерзлую глину простой, наскоро связанный обрывком ружейного ремня крест из двух толстых сосновых веток. Самый обычный, сиротливый походный крест, который кавказский ветер тут же принялся упрямо качать из стороны в сторону.

И наступила тишина. Глубокая тишина, когда все слова уже сказаны, все слезы выплаканы, и остается лишь память. Вечная, негасимая, горькая.

После похорон приступили к подсчету трофеев и припасов. Аул, хоть и был разорен дотла, все же хранил в своих подвалах и закромах кое-какие запасы, что могли пригодиться в обратном пути. Солдаты, внимательно обшаривая уцелевшие сакли, выносили оттуда мешки с просом и ячменем, бурдюки с кислым овечьим сыром, связки сушеного мяса, медные котлы и кувшины. Все это сносили к обозным телегам и грузили аккуратно, с расчетом — путь предстоял долгий, и каждый фунт провизии был на вес золота.

Но главным трофеем был скот. В загоне, на окраине аула, чудом уцелели после пожара несколько коров и с дюжину овец — тощих, испуганных, но живых. Их решено было гнать с собою до Грозной: свежее мясо в походе — редкость, а раненым и вовсе необходимость. Казаки, издавна славившиеся своим умением обращаться со скотиной, взялись за дело. Двое из них, молодые и горластые, с гиканьем и свистом погнали стадо к обозу, и овцы, сбиваясь в кучу и жалобно блея, покорно потрусили по разбитой дороге.

Дмитрий стоял у обозных телег, наблюдая за этой картиной. Он только что закончил снаряжать газыри — деревянные патронташи, вшитые в нагрудные карманы его черкески. Патроны для них были особые: не те бумажные, что использовались в пехотных ружьях, а специальные, завернутые в промасленную ткань, дабы не отсырели в вечной кавказской сырости. Каждый такой патрон содержал точно отмеренный заряд пороха и пулю,