Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

ручья, что протекал в неглубокой лощине у самого подножия холма, уже собралась целая толпа. Этот безымянный, чистый поток был одним из сотен мелких притоков, питающих Хулхулау — он брал свое начало где-то высоко в предгорьях Малой Чечни. Вода в ручье была ледяной — она бежала с горных ледников и даже в разгар лета не прогревалась, — но сейчас, после всего пережитого, эта ледяная влага казалась солдатам едва ли не райским блаженством.

Они скидывали с себя пропитанные кровью и грязью мундиры, стаскивали сапоги, разматывали портянки и, оставшись в одних исподних рубахах, с наслаждением погружали в воду руки, лица, а кто посмелее — и головы целиком. Вода вокруг них быстро окрашивалась в розовый, а затем и в бурый цвет — столько запекшейся крови было на их одежде и коже.

— Эй, Влаша! — кричал один солдат другому. — Ты глянь, вода-то какая! Чисто вино красное! Может, испить?

— Испей, испей, — отзывался тот, морщась от холода. — Опосля расскажешь, какова на вкус кровь басурманская. Говорят, она горькая.

— Врешь! — вмешивался третий. — Кровь — она и есть кровь. Что у русского, что у чечена — все одно соленая.

— А ты пробовал? — оборачивались к нему.

— А то! Вчерась, когда меня в рукопашной повалили, я одному абреку в ухо вцепился да так, что пол-уха отхватил. Вот тогда и попробовал. Соленая.

По кругу прокатился смех — не веселый, не беззаботный, а нервный. Так смеются не от радости, а от облегчения. От того, что все кончилось. От того, что они живы.

Дмитрий, проходя мимо, слышал эти разговоры и не вмешивался. Он знал: сейчас солдатам нужно именно это — смеяться, шутить, плескаться в ледяной воде, смывая с себя кровь и ужас. Это было их лекарство. Их способ исцеления. С каждым их хлестким словом к роте возвращался рассудок, и это солдатское облегчение распространялось также и на изможденный разум самого Дмитрия.

Майор же направился к ручью чуть ниже по течению, туда, где народу было меньше. Он шел, и каждый шаг отдавался в боку глухой, ноющей болью, а лицо, стянутое грубыми швами, саднило и пульсировало. Чего ему стоило удерживать эту прямую, каменную командирскую выправку, не знал никто. С каждым шагом разорванные мышцы бока стягивало судорогой, сукно черкески казалось налитым свинцом, а мокрая прибрежная галька скользила и упрямо уходила из-под сапог. Перед глазами то и дело плыли тяжелые темные круги, земля кренилась вбок, и Дмитрию приходилось намертво сжимать зубы — так, что сукровица проступала сквозь нитки на щеке, — и напрягать всю волю, только бы держать осанку, идти ровно и не зашататься. Вся его обветренная, каленая офицерская порода сейчас держалась на одном слепом, железном упорстве строевика: кровопотеря, истощение и дикая усталость ломали тело, но майор знал, что не имеет права выдать эту немощь. Не перед ротой.

У ручья командир опустился на колени и, зачерпнув пригоршню воды, плеснул в лицо. Холод обжег кожу, и боль в раненой щеке вспыхнула с новой силой, такая острая и пронзительная, что он невольно зажмурился и сквозь зубы выдохнул ругательство. Но Дмитрий продолжал. Снова и снова он набирал воду, смывая с лица, с волос, с усов и бакенбард засохшую корку крови, что склеила их в жесткие, бурые сосульки. Вода, стекавшая с его лица, была алой, потом розовой, потом просто грязной. Он смотрел на эти струйки, окрашивавшие ручей в цвет заката, и горько усмехался — одной половиной лица, потому что вторая, зашитая, не слушалась.

Потом Дмитрий коротким, привычным движением расстегнул узкий наборный пояс, сдернув серебряную петельку с литого металлического шпенька, и бережно опустил тяжелый ремень вместе с лепажем, шашкой и камой рядом на камни. Затем снял черкеску. Вернее, то, что от нее осталось. Грубое сукно было черным и стояло колом, пропитанное кровью и потом насквозь. Дмитрий погрузил ее в воду и начал тереть, сжимая в кулаках, и вода вокруг его рук стала густо-алой, словно клюквенный морс. Он тер и тер, пока пальцы не занемели от холода, пока черкеска не приобрела более или менее пристойный вид.

Оставшись в одном тонком, плотно облегавшем грудь бешмете из шелковистого сукна, Дмитрий отжал черкеску и разложил сушиться на прибрежных камнях. Затем снова взял ремень со всем оружием, обернул вокруг талии, захлопнул петельку обратно на шпенек, намертво затягивая пояс поверх темного бешмета, и привычным жестом поправил ножны «Лами».

К нему, хрустя галькой, подошел Лука Тимофеевич. Он был уже умыт, и его смоляные с проседью усы, еще утром покрытые инеем и кровью, теперь были расчесаны и лихо закручены. В зубах, как всегда, дымилась носогрейка.

— Ну, Волк, — произнес он, оглядывая майора, — теперь ты хоть немного на человека похож. А то давеча я уж думал — все, конец тебе. Стоишь, шатаешься, лицо — чисто мясницкая витрина.

— Заживет, — коротко ответил Дмитрий.

— Заживет, — согласился Лука. — До свадьбы заживет. Только свадьбы у тебя, поди, не будет.

— Не будет, — усмехнулся Дмитрий.

Они помолчали, глядя на бегущую воду. Потом Лука, поколебавшись, произнес:

— Я тут это… насчет вчерашнего. Насчет девчонки той, что Лебедев твой… ну, с младенцем которая. Я слыхал, ты его остановить пытался.

— Пытался, — голос Дмитрия стал глухим. — Не успел.

— Бывает, — вздохнул Лука. — На войне, Волк, всякое бывает. Ты себя не кори. Ты не мог всего предусмотреть.

— Я — командир, — отрезал Дмитрий. — Я должен был.

Майор отряхнул руки от воды и зашагал обратно к лагерю, оставив черкеску сушиться на берегу. Лука проводил его взглядом и, покачав головой, двинулся следом.

У полевого госпиталя, когда они проходили мимо, снова раздался крик. На этот раз — не сдавленный, не глухой, а громкий, истошный, полный такой невыносимой муки, что Дмитрий, услышав его, вздрогнул и остановился как вкопанный. Крик повторился — еще громче, еще пронзительнее, — и перешел в хриплое, булькающее рыдание, прерываемое лишь надсадным, свистящим дыханием.

— Пристрелите! — орал кто-то. — Ради Христа, пристрелите! Не могу больше! Больно! Больно-о-о!

Дмитрий, не раздумывая, направился к палатке. Внутри, на куче окровавленной соломы, лежал молодой солдат. Его грудь была рассечена страшным ударом шашки — от ключицы до самого живота. Наспех наложенная, уже пожелтевшая от гноя повязка не сдерживала развалившиеся края кожи: рана вывернулась наружу сырым, багровым мясом. Из этой глубокой расщелины, смешиваясь с сукровицей, толчками выходила мутная, зловонная жижа. Сквозь разорванные, лопнувшие волокна мышц тускло поблескивали белые ребра. При каждом мучительном вдохе рана со свистом втягивала в себя воздух, обнаженные кости шевелились, раздвигая края рассеченной плоти, и этот влажный, хлюпающий звук заполнял