Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

его рыжие усы и бакенбарды, превратив их в бордовые, жесткие сосульки, что позвякивали при каждом движении. Кровь застыла на волосах, выбившихся из-под папахи, склеив их в неопрятные, тяжелые пряди. Черкеска была почти черной — такой густой слой запекшейся крови покрывал ее от ворота до подола. И только глаза — зеленые, воспаленные, но живые — горели на этом лице прежним, несокрушимым огнем. Огнем человека, что не имеет права на слабость. Потому что он — командир.

Дмитрий побрел вдоль улицы, переступая через обломки и трупы. То, что он видел вокруг, было столь чудовищно, что разум отказывался воспринимать это как реальность. Скорее уж — как полотно какого-то безумного фламандца, вознамерившегося изобразить все круги ада разом. Горячий, пропитанный гарью воздух был тяжел и горек; он обжигал легкие при каждом вдохе и нес с собою мириады запахов — запахов горелого дерева, паленой шерсти, жареного мяса и смрада, что источает свежевыпотрошенное человеческое тело.

— Степанов! — окликнул Дмитрий, заметив фельдфебеля, что распоряжался у груды обломков.

— Здесь, ваше высокоблагородие! — отозвался тот, подходя. Он тоже был покрыт кровью и копотью, но держался прямо.

— Убитых — собрать. Наших — отдельно, в шинели завернуть. С каждого снять крест, вытащить из карманов печатные билеты, домашние письма, ладанки — все бумаги и пожитки в мешок и под твой замок. Ружья убитых и патронные сумки собрать, патроны до единого пересчитать. Горцев — в общую яму, завалить камнями. И часовых у ям выставить. И чтоб никого не обокрали. Никаких трофеев с мертвых. Понял?

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — кивнул Степанов.

— Раненых — к фельдшерам. Всех, кто может идти — пусть помогают. Остальным — отдыхать. Вопросы?

Вопросов не было.

Дмитрий двинулся дальше и вскоре наткнулся на то, что заменяло теперь полевой госпиталь. Это была наспех сколоченная из обгорелых досок и обрывков парусины палатка, притулившаяся к остаткам каменной стены. Еще на подходе к ней его обдало волной смрада. Здесь пахло гниющей плотью, что уже начала разлагаться, не дожидаясь смерти своего хозяина. Пахло уксусом, которым фельдшера пытались перебить трупный запах. Пахло свежей кровью, что сочилась сквозь бинты и пропитывала солому на полу. Пахло испражнениями — многие раненые не контролировали себя от боли и шока. И надо всем этим — тягучий, липкий запах страха и безнадежности.

Внутри палатки царил ад.

Вдоль стен, на окровавленной соломе, вповалку лежали люди. Их было так много, что фельдшерам приходилось переступать через них, чтобы добраться до следующего раненого. Стоны, плач, хриплое дыхание, предсмертные молитвы и проклятия — все смешалось в один сплошной, душераздирающий гул. Вот, у самого входа, лежал молодой егерь с раздробленным плечом — кость торчала наружу острыми, белыми осколками, и рука висела на одних лишь сухожилиях. Он был в сознании и смотрел на свою руку с выражением тихого, отрешенного удивления, словно не веря, что эта изуродованная конечность — его собственная. Рядом с ним корчился в бреду другой — его живот был рассечен осколком, и внутренности, туго перетянутые грязным бинтом, грозили вывалиться при каждом движении. Он никого не звал — только шептал что-то пересохшими губами, и из его рта текла розовая пена.

В центре палатки, на грубо сколоченном столе, двое фельдшеров орудовали над рослым, широкоплечим мужчиной. Это был один из старых егерей — он получил пулю в колено, и свинец раздробил кость так, что осколки его, острые и зазубренные, пробили кожу и торчали наружу. Ногу нужно было отнимать. Один фельдшер — худой, мелкий, с лицом, изможденным до прозрачности, — держал раненого за плечи с силой, какая, казалось, не могла обитать в столь тщедушном теле. Второй — коренастый, с закатанными по локоть рукавами и руками, покрытыми засохшей кровью по самые плечи, — орудовал пилой. Зубья ее, мелкие и острые, вгрызались в живую плоть, и при каждом движении раздавался ни с чем не сравнимый звук — скрежет металла о кость, прерываемый чавканьем разрываемых мышц и сухожилий. Раненый кричал. Кричал так, что его голос, сорванный и охрипший, перекрывал весь остальной шум лазарета. Он кричал, пока не захлебнулся собственным криком и не потерял сознание, обмякнув на столе.

Дмитрий, стиснув зубы, прошел внутрь. Фельдшера, заметив его, на мгновение оторвались от своего страшного дела и вытянулись.

— Ваше высокоблагородие! — воскликнул изможденный. — Вы ранены! Позвольте, мы осмотрим…

— После, — оборвал его Дмитрий. — Сначала — они. — он кивнул на лежащих вдоль стен. — Что вам нужно? Вода? Бинты? Хина?

— Вода есть, — ответил фельдшер. — Бинтов мало. Хина кончилась. Мы тут… мы не справляемся, ваше высокоблагородие. Слишком много раненых. И все — тяжелые.

— Справляйтесь, — сказал Дмитрий. — Я помогу.

Майор взял с грубо сколоченной скамьи жестяную миску, наполнил ее водой из ведра и, опустившись на колени перед первым раненым, начал смывать с его лица копоть и кровь. Движения его были осторожными, почти нежными — столь непохожими на те, что еще недавно рубили людей шашкой. Егерь — молодой, почти мальчик, — поднял на него широко распахнутые, полные слез глаза и прошептал разбитыми губами:

— Батька… ты…

— Тише, — ответил Дмитрий, и его хриплый голос прозвучал удивительно мягко. — Молчи. Береги силы. Ты выживешь. Слышишь? Ты выживешь. У тебя дома мать? Ждет?

Солдат слабо кивнул.

— Вот ради нее и выживешь. Понял?

Дмитрий перешел к другому, к третьему, к пятому. Каждому он говорил что-то — кому короткое слово поддержки, кому шутку, кому просто молча сжимал руку и заглядывал в глаза. И каждый, кому он смотрел в глаза, видел там не боль, не усталость, не ужас — а спокойную, непоколебимую уверенность. Уверенность в том, что все будет хорошо. Даже если это было неправдой.

Фельдшера, закончив с ампутацией, снова приблизились к нему.

— Ваше высокоблагородие, — начал один из них, — умоляю, позвольте осмотреть вас. У вас рана на лице… и на боку, я вижу, кровь…

Дмитрий поднял руку, заставляя его замолчать.

— Мои раны незначительные, — произнес он. — Помогите им. Сделайте все, что в ваших силах. Если кто-то умрет по моей вине — я себе этого не прощу. А за меня не бойтесь. Я жив. И буду жить.

Фельдшера переглянулись и, не смея ослушаться, вернулись к своим обязанностям.

Выйдя из лазарета, Дмитрий побрел дальше по разрушенному аулу. Улицы были завалены обломками сакль, обгорелыми балками, битой глиняной посудой и трупами. Трупы горцев уже стаскивали к общей яме — Степанов распорядился. Трупы русских солдат укладывали рядами, заворачивали в шинели, готовили к погребению. Среди них были и те, кого Дмитрий знал лично, и те, кого видел лишь мельком.