Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

И снова грянули пушки — на этот раз оба ствола разом. Картечь, вылетевшая из жерл, ливнем чугунных пуль ворвалась в разбитые ворота, сметая все живое на своем пути. Железный град в одно мгновение превратил плотную гущу защитников в сплошное, хрипящее месиво из клочьев черкесок, раздробленных костей и брызнувших на каменистую землю внутренностей.

— В штыки! За мной! — Дмитрий выхватил шашку и первым бросился через холм, в пролом.

И рота сорвалась за ним. Сорвалась не красивым парадным маршем, а диким, звериным единым порывом, ломая шеренги и превращаясь в сплошную, воющую лавину серых шинелей. Эту нескончаемую версту раскисшей кавказской глины под свинцовым огнем из-за каменных заборов и плоских крыш саклей они пересекли в один безумный, оглушительный миг. Сапоги скользили и тонули в жирной грязи, из-под подкованных каблуков летели ошметки талого снега, израненные легкие рвались от надсадного, хриплого рева, а сбившиеся на затылок фуражные шапки намокали от пота. Страх, удушье, мысли о доме — все сгорело, уступив место слепому армейскому автоматизму. Была только эта верста, свист чеченских пуль над головами и широкая спина майора, упрямо ведущая их прямо в лапы дымящегося, картечного ада.

Грохот выстрелов сливался с криками ярости и боли; лязг стали — с хрустом разрубаемых костей; топот ног — с предсмертными хрипами. Воздух, и без того тяжелый от порохового дыма и поднявшегося от ворот кровавого пара, намертво пропитался едким, утробным смрадом распоротых животов, горелого мяса и внутренностей, что вываливались прямо в жидкую, чавкающую под ногами грязь, смешанную с талым снегом и человеческими испражнениями.

Дмитрий был в самой гуще. «Лами» мелькала в воздухе, описывая смертоносные дуги. Майор рубил, колол, уворачивался, отбивал удары — и все это с холодной, отстраненной филигранностью хищника. Один из горцев, совсем еще юный, почти мальчик, бросился на него с кинжалом. Дмитрий одним неуловимым движением перерубил врагу руку в запястье — отсеченная кисть, все еще намертво сжимавшая рукоять, отлетела в сторону, фонтанируя из разорванной артерии горячей струей. Тут же, без секунды заминки, последовал страшный рубящий удар сверху вниз.

Лезвие, усиленное инерцией всего тела, с хрустом вошло юноше в основание шеи и с влажным визгом вышло через подмышку. Сталь в один миг раздробила ключицу, раскромсала ребра и перебила кости позвоночника. Разрубленное почти надвое туловище с глухим стуком повалилось в чавкающую жижу. Из разверстой, исходящей паром раны прямо на затоптанный грязный снег с хлюпаньем вывалилось легкое — ярко-розовое, сочащееся пузырящейся кровью, оно еще судорожно сокращалось в последних агонических спазмах.

— Сын! Сын мой! — раздался рядом дикий, нечеловеческий вопль на чужом языке.

Дмитрий обернулся. К телу убитого им юноши бежал другой горец — старше, с проседью в бороде, в высокой папахе и залитой багрянцем черкеске. Чеченец упал на колени перед мертвецом, схватил за плечи, затряс, словно пытаясь разбудить. Из сдавленной гортани вырывались хриплые, лающие звуки — не плач, не крик, а что-то страшное в своей первобытной, животной муке. Потом он поднял голову и посмотрел на Дмитрия. В глазах, налитых кровью, не осталось ни страха, ни мольбы — только ярость. Чистая, беспримесная, испепеляющая сила, которая оказалась сильнее смерти.

Но горец не успел даже вскинуть кинжал. В последний свой миг враг увидел лишь блеснувшие из-под усов клыки. Шашка Дмитрия, сверкнув в тусклом свете, с глухим свистом обрушилась сверху вниз — страшный, тесающий удар пришелся точно в основание шеи. Булатный клинок с хрустом разрубил позвонки, рассекая плоть под корень. Отделенная от плеч голова с размаху отлетела в сторону и покатилась по грязи, оставляя за собой темный, густой след.

Обезглавленное туловище еще секунду держалось на коленях, словно не веря в случившееся, а потом завалилось на бок, заливая землю хлещущим из обрубка багровым потоком. Убитый отец рухнул прямо на изувеченные останки своего сына, намертво придавив их к кавказской слякоти; на этой залитой кровью земле теперь безмолвно лежали двое — последний, оборванный под корень человеческий род, от которого на земле не осталось больше ни единой живой души.

Дмитрий вытер лицо рукавом — сукно мгновенно налилось красным. Вся его черкеска, еще утром бурая, теперь потемнела от чужой вражеской крови. Волосы, бакенбарды и усы слиплись, превратившись из рыжих в грязно-бордовые. Он дышал тяжело, но ровно. Зеленые глаза — единственное живое, что осталось на этом покрытом багровой коркой лице, — продолжали цепко, холодно и аналитически оглядывать поле боя.

Поле боя было ужасно. Повсюду, насколько хватало глаз, лежали тела — свои и чужие, вперемешку, вповалку, друг на друге, утопая в растоптанной жиже. Вот, у самой стены, лежал тамбовский здоровяк Фролов. Пуля вошла ему точно в глаз и вырвала затылок, щедро разметав по стене серые ошметки. Его лицо застыло в выражении крайнего, нечеловеческого изумления: Фролов так и не успел понять, что умер.

А чуть поодаль, у разрушенной сакли, Дмитрий наткнулся взглядом на то, что осталось от Петьки, что недавно чудом спасся от падения в пропасть. Майор узнал его только по обрывкам приметной шинели. Парень полулежал, завалившись на спину, вместо головы у него было сплошное месиво из костей и выжженного порохом мяса, а разбитые в кровь руки до сих пор судорожно сжимали собственные внутренности, вывалившиеся из разорванной брюшины.

Тимоша видел это. Видел все, от начала и до конца, пока шел бой. Он помнил, как вражеский свинец в упор разворотил Петьке живот, и как тот упал на колено, безумно, ошалело глядя на собственное нутро, откуда толчками вылазила наружу блестящая, исходящая паром теплая масса. Петька в диком, детском шоке физически не верил, что этот склизкий кошмар принадлежит ему. Заходясь в паническом психозе, он хватал кишки голыми руками, пачкался в грязи и с утробным воем пытался запихнуть их обратно, под сукно шинели, но они скользили между пальцев и глухо шлепались в растоптанную глину. Петька выл — тонко, пронзительно, звал матушку и молил Бога, пока пальцы продолжали слепо копошиться в развороченном животе. А потом вторая пуля ударила ему прямо в темя. Черепная коробка лопнула, как переспелая тыква, разметав по земле кашу из крови, костных осколков и клочья светлых, выцветших на солнце волос.

Именно в тот миг внутри Тимоши выгорело все человеческое. Глухая звенящая пустота затопила разум. Осталась лишь слепая, карающая сила. Не помня себя в этой бешеной горячке, он сорвался с места и швырнул свое тело в самую гущу кровавой свалки.

А там, у полыхавшей сакли, уже вершил свою страшную, методичную казнь Гвоздев. Дагестанская шашка в его руке