Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

случайного боя, а чтобы оценить силы и увязать шаг русской пехоты. Увидев размеры колонны и артиллерийские хвосты, черкесы сообразили: с такими силами им здесь не сдюжить. Горцы могли бы открыть огонь в упор — уложить десяток солдат, посеять панику, — но сами погибли бы под ответным залпом все до единого.

И Дмитрий не сомневался — они готовы так сделать. Он слишком хорошо знал суровый, каленый норов этих людей. Прямо за этим ущельем лежал их родной аул, и они без колебаний поголовно лягут здесь, преграждая дорогу к своим домам. Стоит прозвучать первому выстрелу, и по каменному коридору покатится бешеная грозовая волна; эхо набатом ударит в горы, и в узкую теснину тут же нагрянет целая армия со всех хребтов, зажимая русскую колонну в каменный гроб. И потому Дмитрий принял решение. Единственное. Безумное, невозможное, абсолютно иррациональное — но единственно верное в эту секунду.

Дмитрий медленно, затяжным и неспешным движением повернул голову вправо. Сквозь выбившиеся из-под папахи мокрые пряди кудрявых волос он всматривался в сырую, неподвижную мглу каменного коридора, прорезая взглядом сизую дымку тумана — туда, где за сколом валуна скользнула первая тень штуцера. В тусклой белесой взвеси, запрятанный этой вечной горной сыростью, постепенно обозначался неподвижный силуэт. Майор неотрывно глядел туда, пока пелена перед глазами не истончилась окончательно, и тогда, сквозь редеющую каменистую мглу, он наконец разглядел его. Горца.

Лицо чеченского стрелка, серое от въевшейся скальной пыли и обветренное до глубоких трещин, замерло. Старый, кривой шрам рассекал щеку от самого уха до подбородка, глубоким белесым руслом врезаясь в жесткую черную бороду, и намертво стягивая кожу, приподнимая край тонкой губы, отчего правая сторона рта застыла в вечном оскале. Из-под нависших, густых черных бровей его глаза — совершенно черные, лишенные всякого блеска, — сузились в ледяном, расчетливом прищуре охотника, который уже поймал дичь на мушку. Он лежал, припав к короткому, тяжелому нарезному штуцеру, и целился прямо в грудь майора. И в то же мгновение, когда их взгляды встретились, Дмитрий, смотря на него в упор, медленно потянул углы рта вверх.

Губы его, словно чужие, раздвигались все шире и шире, обнажая прокуренные, оголившиеся до самых розоватых десен клыки — бесстыдно, напоказ, как у подыхающего волка. Но мороз шел по коже от другого. От его глаз. Зеленые, застывшие, они смотрели не мигая. Веки медленно неестественно распахивались, открывая белки, будто силой разрывая сознание майора. В этом пристальном, застывшем взгляде не было ни ярости, ни мольбы, — лишь окоченелый бесстрашный покой человека, который уже все про себя решил. Он точно стоял на эшафоте, и с какой-то извращенной, неподвижной радостью смотрел прямо в лицо своего надвигающегося небытия.

Внутри у Дмитрия все разом оледенело. Жуткий, могильный холод толчком ударил под загривок, тяжелым свинцом потек вниз по позвоночнику и намертво сковал внутренности. Сердце сделало один глухой, болезненный толчок в ребра и замерло, легкие сдавило судорогой, а в животе все скрутилось в ледяной, пустой узел. Сама жизнь в нем останавливалась, замирая в костях. И теперь Дмитрию оставалось лишь ждать, когда эта мертвая стужа заберет его целиком.

Лука, ехавший рядом, скосил глаза и замер. Есаул не понимал, что делает Дмитрий. Зачем выдает себя? Зачем провоцирует врага? Сейчас грянет выстрел, свинец пробьет эту чертову черкеску, и всему конец — конец Волку, конец майору.

Дмитрий смотрел на горца недолго — всего несколько секунд. Затем лицо его разом обмякло, сделалось страшно, деревянно спокойным. И с какой-то механической, загробной отрешенностью он отвернулся, снова уставившись прямо перед собой.

Горец смотрел на Дмитрия, и в глазах, еще мгновение назад горевших боевым азартом, что-то изменилось. Что-то дрогнуло. Наверху узнали майора. Рыжие волосы. Волчьи клыки. Бурая черкеска. Это был он. Тот самый. Ламан Борз. Горный Волк. Человек-оборотень, о котором в аулах Малой Чечни шепотом пересказывали страшные вещи. Будто его не берет ни одна пуля, будто он прошел через Дади-Юрт без единой царапины, а самого Ахмат-бека — грозного наиба этих мест — разрубил с одного маха. Этот русский был шайтаном во плоти. Его глубоко уважали и яростно ненавидели — он был для гор живым проклятием и беспощадным роком, оставившим после себя слишком много пепла и мертвецов.

Молодые, горячие джигиты втайне мечтали сойтись с ним в честном бою, чтобы испытать свою сталь о его сталь и забрать его славу. Но те, в чьи дома он принес смерть, — матерые, иссеченные шрамами волки, — жили иной, глухой и святой жаждой: подстеречь на просеке, прирезать и лично, своими руками вырвать это волчье сердце.

Горец за валуном затаил дыхание и плавно надавил на спусковой крючок, выцеливая точно в грудь, точно в сердце майора, готовясь выстрелить. Металл поддался, крючок замер в волоске от удара. Все вокруг замерло на какой-то миг, а затем чеченец медленно, с трудом, словно преодолевая сопротивление собственного тела, стал отпускать палец, возвращая спуск на место. И с такой же ледяной, тягучей неспешностью он опустил граненый ствол нарезного штуцера. А следом за ним, повинуясь безмолвному приказу, начали бесшумно сниматься с мест и остальные.

Как истинные дети этих круч, они скользили между валунами текучими, невидимыми тенями, безупречно используя каждую складку рельефа и сливаясь с каждым выступом дикого камня. Сырая, тяжелая мгла ущелья, клубившаяся на дне провала, мгновенно скрадывала их шаги и затягивала силуэты. Горцы растворялись в этой замогильной темени скрытно и ходко, уходя потайными, ведомыми только им тропами назад — успеть поднять аул и приготовить тейп к обороне.

Никто в колонне ничего не заметил. Солдаты брели, занятые своими тревогами: кто молился, кто сжимал холодное железо стволов до побелевших пальцев, а кто-то судорожно всматривался в липкую пелену тумана, тщетно процеживая взглядом нависшие склоны. Никто не видел этого немого диалога, и странной, почти мистической встречи двух миров, сошедшихся на мгновение в темном ущелье и разошедшихся, чтобы встретиться снова — уже в бою, с оружием в руках. Никто — кроме одного.

Лука Тимофеевич, ехавший слева, видел все. И его, старого казака, вдруг пробрала дрожь от страшного, внезапного осознания. Лука на Кавказе был уже много лет и не раз слышал от своих чеченских кунаков из мирных аулов жуткую примету: горцы никогда не выстрелят в человека, который смотрит им прямо в глаза и улыбается смерти. Черкесы свято чтут такое потустороннее, безумное бесстрашие, веря, что убить перешагнувшего черту — значит навлечь на свой тейп вековое проклятие.

Старый есаул никогда до этого не наблюдал подобного воочию, но сейчас, глядя на окаменевшую,